Матрена Гавриловна подвела его к окнам, выходящим на высокий волжский берег. Чудесная картина открывалась за ними. Дом Пчелинцевых стоял в нескольких метрах от обрыва. Желтые осыпи глины возвышались над быстро струйной поверхностью реки. Домин глядел на облитый закатом берег Волги, от которого отчаливали рыбацкие баркасы, и думал. "Ветер от винта"!
А как бы хорошо звучало то же название с фамилией подлинного автора. "Ветер от винта" - повесть Леонида Пчелинцева!"
Он, вздыхая, отошел от окна и даже на теплоход, трехпалубный, белоснежный, не захотел взглянуть. Старушка сразу заметила, что гость помрачнел.
- Ты чего это, Коленька, не хочешь на пароход полюбопытствоваться? А я их люблю. Очень люблю, значит, когда они по фарватеру идут... То буруны, то мелководье, а капитан верной рукой по бакенам путь прокладывает. Так ведь и в жизни бывает, - неожиданно вздохнула она. - Кружит жизнь человека... то на мелкоту норовит выбросить, то в стремнину затянуть. А если он бакенов придерживается, все в порядке будет с ним, значит...
- Каких это бакенов, Матрена Гавриловна? - рассеянно спросил Демин.
- А таких, что справедливостью зовутся.
- Да. Это вы верно, - горько усмехнулся он, а про себя подумал: "А я свои бакены давно уже потерял.
И фарватера давно не вижу. Крутит жизнь меня между двух берегов, крутит, как щепку, которая и потонутьто не может. Хорошо, что хоть речи на разных заседаниях произносить научился. Смех ведь сказать: длинную жизнь прожить можно, и никто никогда не узнает, что на чужом коне въехал в ворота, которые славой называются. В чем тебя могут упрекнуть? В том, что написал одну книгу и молчишь? Да разве ты один из писателей, которые, создав приличную книгу, молчат затем по нескольку лет. Ты неуязвим неуязвим до тех пор, пока не откроешь тайны своего лжеавторства. Только разве от всего этого легче?"
Демин рассуждал о себе с убийственным хладнокровием. Он уже не волновался и не скорбел. Тупое равнодушие владело им. Серое, иссеченное складками старческое лицо Матрены Гавриловны маячило как в тумане. Он вздрогнул, когда ощутил на плече её руку.
- Задумался, Коленька? - глуховато спросила она. - Ничего. Задумываться надо. Нельзя без этого на земле прожить. Вот и Ленечка мой любил задумываться. Сядет, бывало, здесь, у окошка, карандашик заточит и пишет в тетрадочке листок за листком, листок за листком. А Волга внизу под обрывом течет, баржи да пароходы по ней плывут, солнышко на мелкоте воду до самого песчаного дна пронизывает.
- Матрена Гавриловна, - спросил глухо Демин, - а вы-то хоть знали, о чем он в тетрадках писал?
- Я-то? - удивилась старушка и прикрыла узловатой ладонью рот, будто удерживаясь от смеха. - Да откуда же я могла знать? Всего какой-нибудь десяток книг за жизнь прочла. Где ж мне? Сказывали, будто стихи да рассказы пишет. Сочинитель был, одним словом.
Грустная улыбка согрела на мгновение худое лицо старушки, а Демин, глядя на неё сбоку, горько подумал:
"А что, если бы я сейчас признался ей в своем преступлении? Не выдержала бы, осела как подрубленная! И ни одного бы слова прощения я не услышал".
- Смотри-ка, уже причаливают.
- Кто? - рассеянно спросил Демин.
- Рыбаки наши.
Николай посмотрел в окно и увидел, что "черные баркасы уже вытащены на берег и люди, высадившиеся из них, густой цепочкой движутся к дому Пчелинцевых.
Велоре ступеньки крыльца запели под добрым десятком БОГ. Дом наполнился громкими голосами. Рыбаки сбрасывали в сенях брезентовые спецовки, стучали в горнице подкованными сапогами. Демин и не заметил, как перезнакомился со всеми и очутился за столом в тесной веселой компании. Матрена Гавриловна, улыбаясь, таскала тарелки со снедью. Сидевший с ним рядом рыжий широкоплечий бригадир Ксенофонт Петрович решительно запротестовал:
- Не... так дело не пойдет. А ну, помогайте Гавриловне ребята. Да из карманов все повынайте.
Тотчас же на столе появились принесенные из сельпо бутылки, свертки с колбасой и сыром, вяленая рыба.
После третьего тоста Ксенофонт прогудел в самое ухо Демину:
- А вы молодец, товарищ писатель. Пьете по-нашенски, по-рыбацки. Сказывают, про летчиков книгу жаписаля. Я той книги не читал, но думаю, что добрая. От учителки нашей слышал. Вот бы про рыбаков кто написал.
Любопытно живем. Заработки хоть и не всегда высокие, а работа интересная, аж дух захватывает...
Рыбаки нестройными голосами пели давние волжские и донские песни, и Демин подтягивал им. Разошлись глубокой ночью, а в шесть утра к дому Матрены Гавриловны подъехал красный "Москвич", за рулем которого сидел все тот же Ксенофонт, и Демин, расцеловавшись с матерью Пчелинцева, сел рядом.
