По завершить программу обучения удалось лишь в начале сорок третьего. Это уже была весна нашего наступления; фашистская Германия только-только успела оплакать армию Паулюса, разбитую под Сталинградом, были уже освобождены Ржев, Вязьма, Гжатск. Выбили немцев и из родной его Касьяновки, находившейся на стыке Вяземщины и Смоленщины. Демин, давно не имевший известий от своих, ааконец получил от матери письмо. Сердце его заледенело, когда он прочитал его. Где-то поблизости гремела артиллерийская канонада; уже второй день шло сражение на Курской дуге, уставшие за день летчики спали в землянках, а Демин, дежуривший на командном пункте, все повторял и повторял про себя корявые материнские строки, и перед ним вставали картины одна другой страшнее. Злые слезы текли по его лицу. Маленькая сестренка Верка! Он рос с ной вместе и по обязанности старшего брата стирал её платьица и чулки, пришивал оторванные пуговицы и провожал в школу.
Даже щи хлебали они из одной миски. Давно ли это было! А потом война, бомбежки и железные фашистские танки с крестами, ворвавшиеся к Касьяновку на утренней заре октябрьского дня. Возле их дома, изрыгая пороховую копоть, остановился танк с вмятиной на броне, поднялась крышка, из люка высунулся белобрысый немец и закричал:
- О! Русише матка! Красный Армия капут! Немецкие танки будут шпацирен по Красной площадь! Матка, давай млеко и яйки!
Верка перекинула за плечи тонкие косички и, показав фашисту дулю, сердито отрезала:
- Вот тебе млеко и яйки!
Немец ничего не понял. Оп спрыгнул на землю, утвердил на белобрысой голове пилотку и, сделав точно такую же дулю, весело спросил:
- Вас ист дас? Что это есть?
- Дорога на Москву, - зло пояснила Верка.
Как-то вьюжливой зимней ночью избу Варвары Деминой навестил Павел Артамонович Долин. Он о чем-то долго шептался с Веркой. На рассвете оба покинули Касьяновку.
- Ты не плачь, мамочка, - тихо сказала Верка, - я иначе не могу. Все-таки я комсомолка и внучка твоего отца. Мы уходим в подполье. Если кто-нибудь к тебе постучится из наших, приюти и обогрей. Запомни пароль:
"Не за горами весна".
Незадолго до наступления наших войск Вера получила задание разведать местонахождение фашистского штаба, но гитлеровцы схватили её и после жестоких пыток бросили в камеру. В тот день провокаторы выдали и Долина Их вешали вместе на площади маленького городка. Начиналась весна, кричали грачи, с крыш звучно падала капель.
- Ты только не заплачь, - шептал, оглядываясь на конвоиров, Долин, когда их вели на казнь.
Сжимая исцарапанные кулачки, распухшая от побоев Вера отчаянно шептала в ответ:
- Я им заплачу, Павел Артамонович... я им заплачу!
И когда на Веру набросили веревочную петлю, она успела крикнуть, собрав последние силы:
- Слушайте меня, советские люди! Не верьте фашистской сволочи! Никогда им не взять нашей Москвы!
Отомстите за нас!
...Сухими, без единой слезинки глазами всматривался Демин в последние строки материнского горького письма, и возникало перед ним поблекшее, в скорбных морщинах, худое старческое лицо. "И ещё об одном хочу оказать тебе, сынок, - писала мать. - Не сплю я теперь ночами, потому нет мне больше покоя. Все про Веру думаю.
Знаю, ты теперь летаешь в бой и часто смотришь смерти в лицо. Но я не стану призывать тебя к осторожности.
Слез у меня больше нет, а сердце оборвалось в ту минуту, когда увидела на снимке Верочку нашу на виселице.
Меня нарочно вызвал немецкий комендант и показал этот снимок. Протянул фотографию и, ухмыляясь, сказал: "Матка, вот твоя дочь. Возьми на память". Если бы ты видел, Николка, его лицо! Поэтому я не призываю больше тебя к осторожности. Одного требую как твоя мать - ты их побольше убивай за Веру, за таких людей, как Павел Артамонович. Убивай пулеметами, пушками, бомбами. Хоть винтами своей машины руби..."
- Винтами своей машины, - тихо повторил Демин, сидя возле молчавших ночных телефонов.
Он не сомкнул до рассвета глаз, как и подобало на дежурстве, а утром пошел к своему комэска Степану Прохорову проситься на боевой вылет.
- Ты что, с ума спятил? - добродушно осведомился тот. - Ночь без сна и в полет! Иди отдыхай.
Но шли бои, жестокие, ответственные, пехота требовала настойчиво: И Лов, И Лов, И Лов. Пришлось Прохорову свое решение изменить. В конце дня, перед самыми сумерками, он получил приказание выслать на штурмовку железнодорожного узла четыре пары "Ильюшиных". В четвертой не хватало ведомого, и когда командиру этой пары, вспыльчивому, отчаянному в бою грузину Чичико Белашвили, Прохоров сказал, что в резерве у него остался один только сменившийся после ночного дежурства старшина Николай Демин, тот беззаботно воскликнул:
- Скажи пожалуйста, какая проблема. Он ведь ночью не чачу пил, а по штабу дежурил. Значит, голова у него ясная. Пусть просвежится парень после отдыха.
Ничего не имею против.
И Николай пошел в свой одиннадцатый боевой вылет.
К тому времени он уже научился с небольшой высоты читать землю, как карту. Неровные лесные массивы и полусожженные улочки фронтовых деревень, узкие изломы дорог и степные балки - все привлекало его внимание.
