— Хорошо сказано. — Секретарь осматривал работу. — И дело хорошее, да только вовремя ли вы начали его? Село из землянок еще не выбралось, хозяйство еле-еле на ноги встает, а вы — памятник. Подождали бы малость. Как, Андрей? С комсомольской стороны, спрашиваю, как?
Андрей задержался взглядом на граните, будто там, на этих каменных скрижалях, должен был быть ответ, затем сказал:
— А мы и внесли это предложение, комсомольцы то есть.
— Вот это да! — воскликнул секретарь. — Почему же мы, в райкоме, об этом не знаем?
— Мы не информировали, — признался Андрей.
— Почему?
— Сделаем, тогда и скажем. А то вдруг что-нибудь не получится, — улыбнулся Андрей.
Кучий обошел еще раз вокруг глыбы, сказал:
— Хорошо. — И добавил, обращаясь к Гуралю: — Но всему свое время. А сейчас садитесь в машину, осмотрим поля. Андрей, если хочет, пусть остается. Хлеб ныне важнее всего.
— Оно вроде бы и так, — рассудительно промолвил Гураль, — но ведь обязаны мы перед ними, заслонили они нас от смерти, как-то должны их отблагодарить?
— Победой на всех участках, — сказал секретарь. — С фашистом справились, а теперь приумножим нашу победу трудовыми достижениями. Вот и будет общая благодарность.
— Кроме общей, и такая вот должна быть, — продолжал Гураль. — Они, слышите, не где-нибудь пали, а тут, и не чужие нам, а свои, родные. Потому и уважение им особое.
— Пусть будет по-вашему, — решительно сказал Кучий. — Поехали!
Устим сложил свои приспособления, рассказал Андрею, где и что он должен сделать, и пошел следом за Кучием к старенькому виллису.
Андрей поработал еще, а когда солнце начало садиться, запряг лошадку и неторопливо поехал в село. Возле кладбища ему навстречу вышла Людмила. Будто ждала, будто именно здесь они договорились встретиться.
— Вот хорошо-то! — обрадовалась Андрею. — А я стою и думаю: кто бы подвез.
— Почему вы здесь оказались? — не поддерживая ее игривого тона, спросил Андрей.
— На кладбище была. Люблю старые кладбища. История. У вас оно, правда, бедноватое, а вот в наших краях…
— Как жили, такое и кладбище.
— …А в наших краях, — продолжала девушка, — как только не украшают могилки! Кресты, памятники, надписи… Всю жизнь мечтала быть археологом. За какой-нибудь несущественной вещью, например, обломком амфоры, можно увидеть мир.
— Красиво вы говорите. Что же помешало вам стать археологом?
— Война, — вздохнула. — Все, Андрей, перекапустила война.
Только теперь заметил, что они, как встретились, так и стоят у кладбищенских ворот.
— Вы сегодня не на строительстве? — спросил учительницу.
— Сегодня троица, к вашему сведению, — ответила, смеясь, Людмила. — Решили передохнуть.
— Не помню такого решения.
— Ну, я встретила Наталку, Наталка меня — так, одно к одному… Вы спешите, Андрей?
— Еду домой.
— А я? А меня?..
— Вам тоже пора. Вечереет.
— Я бы так хотела увидеть поля! — Людмила поглядывала на повозку.
— Думаю, случай для этого представится. И очень скоро.
Девушка посмотрела на него с интересом.
— Имеете в виду жатву?
— Жатва. Чудесная пора!
— А я думала сейчас, вдвоем.
— Это невозможно, Людмила Тарасовна.
Ее глаза смотрели на него зачарованно, нежно, и Андрей не выдержал взгляда, отвел глаза. Никогда еще он не был в таком положении, и оно смущало его.
— Боитесь? — лукаво спросила Людмила.
— Кого мне бояться?.. И вообще: что это все такое? Я проводил вас вовсе не для того, чтобы дать основание…
— А без оснований, по-человечески, вы можете меня понять? Может быть… может быть… я люблю вас…
Андрей растерялся. Он покраснел, ладони стали влажными.
— Вы, кажется, собирались уезжать, Людмила? — выдавил он с трудом.
— Но вы уговаривали меня остаться…
— Извините. Я так не ради собственных интересов. Я могу…
— Что можете?
— Помочь вам с откреплением. Поговорю в райкоме.
Плечи, до сих пор гордо державшие ее красивую головку, вдруг опустились, в глазах сверкнули слезы.
— Понимаете, — продолжал Андрей, — вам… будет трудно. Я люблю Марийку. Это у нас давно. Очень давно. Было бы великим грехом и перед нею, и перед вами… Вам в самом деле лучше уехать. Скажете, что дома что-нибудь с родителями…
— Эх вы!.. — кинула презрительно Людмила и отвернулась.
— Какой уж есть, — сказал, не найдя лучших слов. — И не будем сердиться друг на друга. Слышите, Люда?
Но она вдруг закрыла лицо руками и стремглав бросилась прочь.
…Обоз саней и легких одноконных бричек вылетел из лесу и помчался в сторону села. «Едут!.. Едут!..» — кричали отовсюду. Со дворов на дорогу, на улицу валом повалили люди. День выдался хороший, ясный — встречать молодых шли старшие и ребятишки, а впереди всех, празднично одетые, мать и отец.
Первая бричка, на которой они, Мирослава и Павел, ворвались на околицу, задержанная толпой, остановилась. Павел неторопливо спустился на землю, помог Мирославе и, неумело поддерживая ее под руку, степенно направился к людям.
Толпа притихла.
В нескольких шагах от людей молодые остановились, поклонились родителям и односельчанам, которые все прибывали, прибывали, заполоняя улицу. От толпы отделился и вышел, остановился впереди, высокий, в большой заячьей шапке бородач.
