И люди брали камни с пыльной земли, скучные обыденные камни, насквозь пропахшие городским смрадом, и бросали в него.
По его вискам и рукам текла алая вязкая кровь, отдельные капли ее застывали на белоснежных крыльях. Он падал, падал…
И потом лежал на мощёной площади, у постамента какого-то печального памятника, у ног озлобленной, беснующейся толпы. Он с трудом открыл томные серебряные глаза, а кто-то кинул в него последний скучный камень.
И вместе с окровавленными разбитыми губами разбилось в тот момент что-то ещё, что-то такое хрупкое и лёгкое, то, что обычно принято называть мечтой.
До октября от этой ночи оставалось две недели.
К этому времени на деревьях уже желтели листья и сыпались, как песчинки, в холодные длинные лужи. Шли дожди, и тротуары смывали с себя воду на обочины. По вечерам иногда выглядывало странное мутное солнце, мерцая сквозь тучи нездоровым оранжевым блеском. И больше походило на подгнивший апельсин это непонятное, ещё так недавно жаркое солнце. Голуби нахохлились и застыли на проводах в ожидании хрустальной зимы.
Короче, было холодно.
И иногда страшно. Обычно ужас охватывал по ночам, когда всё прошлое казалось дурным сном, а узловатые ветки стучали по стёклам, и шелестели, просясь в комнату, мохнатые мокрые листья. Далёкая гроза громыхала где-то над облаками, но, вроде бы, всё приближалась, подкрадывалась, крутила белыми молниями, словно испуганная кошка — хвостом, и готовилась прыгнуть в окно.
Короче, было страшно.
Сны какие-то непонятные снились, путались с осенним ненастьем, сводили судорогами босые ноги под лоскутным одеялом. Жёсткая подушка харкалась перьями, причём не белыми, а коричневыми какими-то, жжёнными. Гудели на ветру провода, и эхо расходилось по водосточным трубам тихим и невнятным шёпотом.
Застучала в окно ветка: точка-тире/тире-точка.
Он лежал под одеялом и кашлял, выплёвывая надоевшие подушечные перья. На ум лезли синие холодные глаза и жёсткие пальцы, сжимавшие ту самую палку, которая всё наносила и наносила хладнокровные, болезненные, смертельные удары.
Точка-тире/тире-точка.
Вспышка молнии.
И ветер.
Ледяной сквозняк носился по квартире, точно бешеный пёс, распахивал двери и скулил в коридоре. Иногда ему даже казалось, что он отчётливо слышит удары лап и царапанье собачьих когтей по деревянным доскам пола.
Шлёп.
И поскуливание.
Точка-тире.
Белая молния.
Жжёное перо вырвалось из подушки, защекотало нос. Он чихнул, очнувшись от видений, и резко открыл глаза. Над головой пролетела призрачная заостренная палка, чьи-то сухие пальцы задели щёку, и всё исчезло в ночном кошмаре.
Он приподнялся на локте, осмотрелся по сторонам и чихнул ещё раз.
Может быть, он простыл? Наверняка подцепил тогда насморк или даже ангину. Тогда ведь как раз начиналась весна. Тогда… когда он лежал в грязной луже с пробитой головой и умирал.
Невидимый пёс пронёсся по коридору, врезался в одну из дверей, заскулил и затих.
Ветка беззвучно стукнула в окно, заглушаемая раскатами далёкого грома.
Наверняка простыл. Надо бы подлечиться — попить чая с лимоном. Хотя как он будет пить чай? И нужно ли вообще мёртвым лечиться? С досадой посмотрел на свою прозрачную руку, провёл ладонью по незасыхающей ране на голове и растер кровь по подушке.
Пёс тихонько открыл дверь.
Он взглянул в умные, почему-то ярко светящиеся в темноте глаза животного (такого же прозрачного, как он сам), хотел было протянуть к нему руку, но вспомнил, что она вся в крови и передумал. Повернулся на другой бок и снова попробовал уснуть.
До утра он просыпался так ещё пять раз. Его мучили кошмары: острая палка на миг зависала у его головы и с треском обрушивалась на череп. Холодные синие глаза смотрели на его смерть абсолютно безразлично и обыденно. «Что сделаешь — профессия», — как бы говорили они.
А он вот теперь, прозрачный, лежит на кровати. Утром мимо него, в привычной будничной суете, ходят близкие, иногда задевая его руки. Но он навеки обречён быть незамеченным: простуженный, бесплотный, с вечно кровоточащей раной на голове.
Когда-то он жил там, где были пряничные домики и вафельные дали, где облака кусочками сладкой ваты плыли по небу, а солнце висело в центре лазурных вершин большим янтарным леденцом и плавилось, плавилось изо дня в день. Потому что всегда было тепло, всегда было лето, росли сладкий сытный боярышник и терпкая чёрная черемуха.
А мальвы расцветало в каждой клумбе столько, что, если бы её собрать, получилось бы много-много стогов, которые бы с аппетитом жевали цветочные лошади с узором яблок на боках.
Летали и сталкивались в воздухе пушистые белые кисточки одуванчиков и седые локоны тополей. Иногда они сами даже забывали, кто из них кто.
И носились над травой пухлые мохнатые шмели, о чем-то угрюмо жужжали и разгоняли попадавшихся на пути мух.
Ползали между стеблями длинные червяки, их высматривали и выклёвывали прожорливые круглые воробьи, за которыми жадно наблюдали худые пушистые кошки, нетерпеливо водя хвостами из стороны в сторону.
