— Ладно, Дождь, перестань, сам знаешь, всем было бы проще, если бы я сегодня не проснулся, — он надел стоптанные клетчатые тапки и пошёл на кухню — ставить чайник, чтобы потом заварить крепкий чёрный кофе.
Дождь помотал головой, тоже встал с постели, открыл окно, чтобы проветрить комнату, погладил тут же подскочившего на запах свежести и утра коричневого кота и пошёл бриться.
Каждый день, вот уже семнадцать лет подряд, Олег просыпался с одним и тем же вопросом на устах: «Я не умер?». И каждое Божье утро его друг отвечал отрицанием. Случалось, что сразу после этого Олег долго плакал. Случалось — шёл варить чёрный кофе (как сегодня). А бывало — просто молчал и задумчиво раскуривал пахучую крепкую сигарету.
Он привык к поведению друга: после того несчастного случая Олег каждый вечер ложился с надеждой, что хотя бы этой ночью смерть придет за ним. Его не пугал ни длинный чёрный саван, ни острая серебряная коса, ни то, что могло скрываться под капюшоном одеяния. Не страшил его также ни ад со взъерошенными безумными чертями, дьяволом о трёх головах и вечными кострищами, ни тёмно-синие, едва отличимые от самой ночи, вёрткие бесы, сбежавшие когда-то давным-давно из преисподней и бродящие с тех пор по земле в поисках свежевылетевших душ, чтобы полакомиться ими на ужин. В общем, Дождь перебрал уже все народные сказки и сочинил в два раза больше новых, но Олег упорно ничего не боялся и продолжал по ночам ждать одну единственную гордую гостью, которая никак не принимала приглашения.
После утреннего кофе друзья, как обычно, шли гулять во двор. Прежде всего, они гладили по худым спинкам всех встречающихся на пути местных котов. Пушистые зверьки радостно урчали в ответ на человеческую ласку и убегали куда-то дальше по своим делам.
Потом друзья подолгу сидели на лавочке у подъезда, встречались с соседями и обсуждали с ними все волнующие их дела. В основном, это бывали сплетни про других таких же соседей: Валерка вчера опять пьяный пришёл домой с работы; у Насти сына снова побили и забрали в дурдом; бездомный Мишка, как обычно, ночевал на лавке первого подъезда, положив заместо подушки надранные где-то две копны свежей травы (натопчет ведь в клумбе так, что новая не вырастет!); кошка у Гали окотилась — родила трех красивых котят, да.
Друзья кивали и соглашались или сочувственно мотали головами, не спеша курили в теплеющее весеннее небо и слушали щебет радостных порхающих птиц.
Постепенно влажный и уже почти даже жаркий день сменялся прохладным сиреневым вечером. Дождь всегда замерзал первым и предлагал Олегу идти домой.
— Да, холодает. Сейчас докурю и приду, отпирай пока, — как обычно говорил тот и вскоре тоже поднимался по ступенькам подъезда на сырой первый этаж, запирал за собой дверь и шёл включать телевизор.
Или готовить ужин.
Или проверять наличие горячей воды, если утром она не шла совсем или была ржавая.
Или кормить коричневого кота.
Или просто сидел и курил, наблюдая в окно за тем, как расходятся по квартирам соседи, и то там, то здесь, один за другим, зажигаются в их тёмных окнах красивые золотые огоньки.
Дождь в это время занимался одним из вышеперечисленных дел. Только, в отличие от Олега, он ещё начинал бояться полуночи. Последние семнадцать лет Дождь боялся полуночи так, как будто сам верил во все свои сказки про чертей и бесов, и смерть, и дьявола о трёх головах.
Страшнее всего ему становилось, когда он выключал в квартире свет, и они оба ложились спать на скрипящие и похожие как братья-близнецы полосатые диваны.
Потому что Олег постоянно что-то шептал перед сном. А Дождь, как назло, точно знал, что его друг призывает смерть пожаловать хотя бы этой ночью. Просит чёрную костлявую нечисть прийти за ним, чтобы больше не просыпаться каждым новым утром, потому что он уже был не в силах видеть ни эту новую весну, ни этот просыпающийся от зимней спячки красивый мир.
Потому что Олегу уже больше не на что было надеяться: у Олега никогда больше не могло быть планов на будущее (как у вечно болтливых соседей), семьи и детей (какие были даже у кошек, которые по утрам торопились принести котятам свежий завтрак), перспектив (которые были и у самой невзрачной гусеницы, знавшей, что однажды она станет прекрасной пёстрой бабочкой). У Олега не было ничего этого.
Дождь засыпал и часто думал, а что́ из этого есть у виновных в том роковом несчастном случае, произошедшим с его другом? Есть ли у них семьи? Есть ли планы на будущее — лето и отпуска? Перспективы, вроде карьерного роста? Дождь засыпал и часто представлял, как он лишает всех тех нелюдей их чёртовых планов. Дождь представлял, засыпал и засыпал, представляя. Пока новое весеннее утро не будило его родным голосом друга:
— Я не умер?
Так шли дни и годы.
И вот однажды, наверное, в такой же светлый и тёплый весенний день, когда на тополях за их окном распускались первые почки, а кошки носили завтраки своим котятам, и мошки пикировали в прозрачные точки росы, Дождь проснулся от привычного вопроса:
— Я не умер?
