Цзячжэнь сидела растрепанная, откинувшись на стену. Она почуяла, что с Фэнся беда. Еще бы: меня не было дома два дня и две ночи. Тут мы с Эрси опять заплакали. Он положил Фэнся на кровать. Цзячжэнь опустила голову и стала на нее смотреть во все глаза. Она не плакала, только гладила Фэнся по лицу и волосам.
Эрси сел у кровати на корточки, а я стоял рядом и следил за Цзячжэнь. Она только покачивала головой. Глаза у нее были сухие. А постель намокла — это снег растаял.
Мы похоронили Фэнся рядом с Юцином. Небо прояснилось. Ветер задул еще сильнее, так свистел, что не было слышно, как листья шелестят, чуть не сшибал нас с ног. Снег слепил глаза. Мы с Эрси не могли оторваться от черной могилы. Он сказал:
— Похороните меня тут.
— Ох, что ты, Эрси! Уж я-то умру раньше тебя.
Эрси сходил в город, принес из больницы сына. Мальчик сморщил личико и покосился на нас. Мы с Эрси засмеялись. А Цзячжэнь только смотрела на него в упор, как на Фэнся. Мы перестали смеяться и испугались: что с ней? Эрси попросил меня дать младенцу имя. Цзячжэнь хрипло сказала:
— Он сразу потерял мать. Назовем его Кугэнь[14].
Через три месяца Цзячжэнь померла. Перед смертью она повторяла:
— Фугуй, детей похоронил ты, меня тоже ты похоронишь, я спокойна.
Она совсем ослабла. Когда я приходил с работы, она открывала глаза, и я знал, что она хочет поговорить. Я наклонялся и разбирал ее шепот:
— Ты меня жалел, я тебе родила детей. В следующей жизни опять будем мужем и женой.
У меня от таких слов слезы капали, прямо ей на глаза. Она улыбалась и смахивала их ресницами.
— Дети ушли в тот мир до меня, я за них больше не боюсь. Они меня почитали, чего мне еще хотеть? А ты живи. Эрси тебе как сын, Кугэнь — внук. Вырастет, станет тебя любить, как Юцин.
Цзячжэнь умерла в полдень. Я вернулся с работы. Она открыла глаза. Я к ней наклонился, но ничего не услышал. Пошел, сварил ей чашку риса, сел рядом, и вдруг она как стиснет мою руку. Откуда сила взялась? Я поставил чашку, пощупал ей лоб — он был теплый. Она лежала с закрытыми глазами спокойно, будто спит. Вдруг я почувствовал, что ее рука остывает. Потрогал ноги — тоже холодные. Я прижал руку ей к груди — там еще было тепло, но и оно утекало у меня меж пальцев. Рука, которая сжимала мою руку, расслабилась и упала.
— Хорошая смерть, — сказал Фугуй.
День близился к концу. Люди по двое, по трое возвращались с поля. Солнце догорало в багровых облаках. Лицо старика сияло в его лучах.
— О Цзячжэнь после смерти не судачили, как о других деревенских женщинах.
От его слов мне почему-то стало хорошо, я закрыл глаза и представил себе волнуемую ветром зеленую степь. А когда открыл, то увидел опустевшие поля. Теперь они казались бескрайними и сверкающими, словно море.
Фугуй смотрел на меня прищурившись, положив руки на колени. Я понял, что рассказ не кончен, и спросил:
— Сколько сейчас Кугэню?
Он посмотрел на меня странным взглядом: не то с грустью, не то с радостью. Помолчал и ответил:
— Семнадцать.
После смерти Цзячжэнь остались мы втроем. Эрси купил заплечную корзинку, всюду носил в ней сына и узелок с пеленками. К тачке он приладил бамбуковую перекладину и сушил пеленки прямо на ней. Прохожие смеялись, а его товарищи им кричали: «Как бы вам не заплакать!» Эрси приходилось и тяжести возить, и за ребенком следить; конечно, он из сил выбивался. Но Кугэнь был очень умный, помогал отцу: когда хотел есть, плакал громко, а когда просил сменить пеленку, — тихо. Пеленки Эрси менял сам, а если надо было накормить сына, находил женщину с младенцем и давал ей монетку, чтобы она и Кугэня приложила к груди.
Эрси спиной чувствовал, как Кугэнь растет.
Я предлагал Эрси взять Кугэня к себе в деревню, чтобы ему так не надрываться, но Эрси жалко было с ним расстаться. Скоро мальчик подрос, и Эрси полегчало: пока он грузился, Кугэнь играл рядом, а потом сам забирался в тачку и они ехали дальше.
Я уже говорил, что Кугэнь был очень умный. Он, еще когда ездил в корзинке, научился ругаться: наливался краской и громко лопотал что-то, глядя на прохожих. Правда, только Эрси понимал, что он говорит. А потом Кугэнь научился подзывать детей, у которых в руках было что-нибудь интересное. Улыбался им, а когда они подходили, говорил:
— Дай!
Но они не давали, и тогда он кривился и говорил:
— Уйди!
И меня стал узнавать, кричал Эрси:
— Твой отец пришел!
Эрси все никак не мог забыть Фэнся. Он всегда был молчун, а теперь за весь день мог ни слова не сказать. Только со мной немного разговаривал.
Кугэнь становился все больше похожим на Фэнся. Когда Эрси смотрел на него с грустью, я понимал, что он вспоминает Фэнся.
Как-то я ему сказал:
— Что делать, надо жить дальше. Не думай о ней так часто.
Он ответил:
— Я не могу о ней не думать.
Кугэню было уже три года. Он качался на табуретке и пытался понять, о чем это мы.
Потом мы вместе вышли из дома — они с Кугэнем на работу, а я в деревню. Эрси шагал очень быстро, жался к стенам, словно не хотел, чтобы его узнали. Кугэнь еле за ним поспевал. На перекрестке я попрощался с ними:
— Эрси, Кугэнь, мне пора!
Кугэнь мне помахал рукой:
— Иди, иди!
