Я пришел раньше и, немного потоптавшись, увидел приближающееся нечто крошечных размеров — это была она. Я спустился с круглого постамента и вспомнил ее продолговатое детское лицо под шапкой темно-каштановых волос.
Мы пошли в сторону Арбата и во дворе сели на скамейку. Она показала мне свои простенькие рисунки-фантазии, которыми балуются дети на уроках. Я подарил ей набор акварели и дал посмотреть каталог венского художественного музея. Она даже нашла там своего любимого художника. До сих пор удивляюсь, как в ее маленькой голове укладывалось столько знаний и строилось столько планов. Как жаль, что она жила в Ду, километрах в 150 от Мо, и наши встречи были не частыми. Но мы переписывались.
Я приехал в лагерь в воскресенье, в родительский(!) день. О, счастливое детство! Для меня оно таким и было. Сытые детские сады летом и зимой за городом или в школьные годы детский санаторий ВМФ. Никаких забот с едой и одеждой. Хвойные ванны, прогулки по лугам и лесам. Кино в разрушенной церкви без крыши, ларек с конфетами, огромные костры из елок, карнавалы. На воротах часовые — матросы с автоматами, сзади, правда нет и забора не было, но тогда не было ни Фишера ни Чикатило. Возможно, мои претензии к внешнему миру всегда соответствовали его размерам? Впрочем, я и сейчас счастлив — правда, не вылезая из долгов.
Я ехал в лагерь и пытался представить нашу встречу. Что говорить вожатым кто я? Как все будет выглядеть? Поцеловать ее или нет? Я ехал на перекладных электричках и вышел на промежуточной станции. Я так быстро сорвался из дома, что не побрился (а щетина-то седая). И теперь, купив вставное лезвие и смочив щеки слюной, брился перед зеркалом прямо в универмаге. Для Нэр я купил сок, шоколад и апельсин.
В лагере все по написанному в письме. Никакой охраны, спокойно прохожу в корпус, говорят — в соседней палате, стучу туда, мы бросаемся навстречу друг другу и целуемся. Только что она находилась в центре внимания группы девчонок, совсем еще детей, что-то им рассказывала. Мы вышли на улицу. Такое же запустение, как и в Ду. Было видно, что когда-то здесь все было крепче и дороже. Я фотографирую ее с подругой, на баскетбольной площадке, на рыбе среди пруда. Она говорит о каких-то несчастных детях, после какой-то беды приютившихся в лагере, и уже бежит за ними, чтобы и их сфотографировать, но их уже увезли — смена и так скоро кончится. Она ведет меня в мрачную столовую — скоро ужин. Нэр просит меня остаться на ночь и завтра еще будем гулять, но у меня нет денег на водку для вожатых. И я уезжаю.
У ворот мы пропускаем каких-то детей с родителями и я целую ей руку, как поэту, и она несется вскачь к себе в корпус, подпрыгивая как ребенок. А вот и стихи:
Вернемся к той же самой записке, что я нашел в двери. О, ужас! Злой папа настаивает, чтобы Нэр не валяла дурака с искусством, а поступала бы на медицинский, чтобы продолжить стоматологическую династию и передать ей со временем из рук в руки семейное дело. Он записал ее в биологический класс гимназии. Нэр в смятении, чуть ли не готова бежать из дома…
Мне быстро удалось ее успокоить. Хочешь быть художником — будь. Но для этого вовсе не обязательно получать специальное образование. Вот я же художник и никуда от этого не деться. В любой стране я смогу подтвердить свой талант, просто нарисую что-нибудь. Каков я как художник, сколько стою — другой вопрос. А гимназию все равно надо закончить. Минимум образования и аттестат зрелости на пороге взрослой самостоятельной жизни не помешает. То, что тебя записали в биологический класс, тоже ерунда. Всегда старайся извлечь для себя максимум пользы из того, что имеешь, а потом — тебя насильно заставляют сдавать экзамены в медицинский, но ты можешь все их завалить, и никакой папиной смазки не хватит, чтобы такую дуру приняли в вуз.
Кажется, она успокоилась, и следующие два года спокойно училась — то в биологическом, то в гуманитарном классе.
