Так случилось, что я работаю в Доме пулеметчика (я и не знал, что такой есть в Мо). Меня рекомендовал мой знакомый художник-некрофил. И вот уже два года, как я здесь работаю, и однажды наступает торжественный день. К нам приезжает патриарх с подарком — свеженаписанной иконой Ильи Муромца, который в свое время пулял камнями в Соловья Разбойника и спас Родину. Все обставили торжественно. По гранитному полу проложили кремлевскую ковровую дорожку, по сторонам которой стояли курсантки пулеметного училища — умытые, хорошенькие и взволнованные. На церемонию пригласили много народу. Сначала патриарх наградил офицеров церковными орденами и медалями, затем передал икону. Любопытные, а их было немало, собрались на лестничной площадке перед входом в актовый зал. Наконец официальная часть закончилась. Все стали расходиться. Мы, зрители, все еще стояли на нашей галерке и пучили глаза. Вот наконец в дверях появился патриарх. Его вместе с нашим начальством ждала закуска в местной трапезной. Патриарх в зеленом праздничном облачении, похожем на чеченский флаг, величественно в нее прошествовал, но как человек, знающий себе цену, бросил взгляд на публику на галерке, благословлять здесь явно некого, и я поймал на себе его суровый и строгий взгляд.
Публика расходится, и я поднимаюсь к себе на чердак, в мастерскую. В двери записка, на этот раз от Ба, которая снимает кино и приглашает на очередную съемку. Мне как-то неохота. Прошлые съемки прошли пошло и как-то по-детски. Один герой какает другому в тарелку и преподносит это как подарок от всей души. Кончается все избиением и бессмысленной руганью. Тут я краем уха услышал, что и моему герою грозит смерть, и мне стало совсем противно. В тот день я еще успел заехать в Музей частных коллекций на открытие выставки какого-то наивного художника — впрочем, достаточно профессионального.
Короче, после скудного фуршета с шампанским и шоколадными конфетами мое настроение улучшилось, и я поехал на заброшенную макаронную фабрику, где тот самый фильм снимался. По сегодняшнему сценарию, смерть настигала То. Для правдоподобия Ба купила на мясокомбинате два литра крови, кишки и телячьи потроха. "Мотор, начали…" Во сбивает То с ног, молотит его, срывая одежду, "насилует", вспарывает у еще живого живот и вырывает кишки. На голом бетонном полу возятся два голых мужика, с ног до головы перемаранные кровью, но со стороны все выглядит смешно. Я держу свет. Ба — сценарист, режиссер и оператор. Я же сегодня осветитель. Она шипит на меня: "Засмеешься — ударю!.." То кричит: "Кишки тухлые, с говном…" Нам приходится посыпать их стиральным порошком и пить "Зверобой". Наконец все кончено. То мертв, а Во, тот, который какал в тарелку, тупо бормоча, набрасывается на кишки в органистических конвульсиях.
Я сбился со счета, считая нэркиных знакомых. Тут и голубой режиссер с телевидения, и педофил из районной газеты, и художник, сидящий на чемоданах, готовый уехать в Польшу, если позовут, уговаривающий ее позировать ему обнаженной, и писатель без паспорта, покинувший свою кавказскую родину, и мальчик-полисекс из порно-компьютерного кино.
Но что-то достается и мне:
