Перевод с латинского языка выполнен до изданию: Patrologia Latina / Ed. J.-P. Migne. P., 1844-1855. Vol. 94. Cols. 789A-798B. Тексты Павлина Ноланского приводятся по указанному изданию. Vol. 61. С. 469-483, 490. При написании комментариев использованы следующие издания: Attwater D. A Dictionary of Saints. Harmondsworth, 1978. P. 128-129; Farmer D.H. The Oxford Dictionary of Saints. Oxford, 1992. P. 75; Curtius E.R. European Literature and the Latin Middle Ages. N.Y., 1953. P. 156; A Dictionary of Saints. N.Y., 1980. P. 2452-2453; Петровский Ф.А. Павлин Ноланский // Памятники средневековой латинской литературы IV-VII веков. М., 1998. С. 220-221; Гаспаров М.Л. Авсоний и его время // Авсоний. Стихотворения. М., 1993.
Павлин, епископ Нолы, в области Кампании, красиво и подробно описал героическими стихами благоуспешную победу блаженного Феликса, которой тот с Божией помощью удостоился в том же городе. Так как эти стихи более удобны для сведущих в законах стихосложения, чем для простых читателей, угодно нам было для большей пользы сделать историю этого святого понятной при помощи простых слов, подражая трудолюбию того, кто переложил историю мученичества блаженного Кассиана из стихотворного труда Пруденция в обычную и всем доступную речь.
Феликс родился в Ноле Кампанской, но от отца-сирийца по имени Гермия[1]. Тот, придя в Нолу с востока и живя в этом городе, словно местный уроженец, стал отцом Феликса и по смерти своей оставил ему наследство значительной величины, которому Феликс, однако, предпочел дары наследия, обещанного на Небесах[2]. У Феликса был брат, носивший то же имя, что и отец, то есть Гермия, с которым святой разделил земное имение[3]. Брат его обычаями своими отличался от Феликса и потому сделался недостоин вечного блаженства. Ибо Гермия усердно стремился лишь к земным благам и предпочел скорее быть воином кесаря, чем Христа[4]. Феликс же, напротив, исполняя тайну полученного им имени, с раннего детства подчинил себя Божественному служению[5]. Благодать его добродетелей произрастала: сначала он исполнял в Церкви служение чтеца, а затем, будучи возведен в степень экзорциста, он начал изгонять нечистых духов из одержимых ими тел. И когда Феликс отличился в этом служении, сиял добродетелями — к чему промедление? — он принял заслуженный им по достоинству сан пресвитера. И он не унизил сан, душу и труды[6], что доказала еще и пришедшая буря испытаний. Ибо в то время преследование, начатое неверными, сотрясло Церковь жестокой борьбой; однако врата смерти не смогли отвратить врата Дщери Сиона от выражения хвалы своему Создателю[7].
И когда учители и творцы неправды приготовились к первой схватке своего безумия с учителями божественной веры и истины, они тайно сговорились или предать смерти лучших епископов и пресвитеров Церкви для устрашения меньших, или принудить их к отречению от веры. Случилось так, что учители заблуждения и злобного безумия, прибывшие также в Нолу, искали епископа этого города, по имени Максим, мужа почитаемого за ученость, благочестие и преклонные годы[8], чтобы предать его на мучения. Он, видя это и помня предписание Господне, которое говорит: “Когда же будут искать вас в одном городе, бегите в другой” (Мф 10:23), отправился до времени в уединение отдаленного места[9], оставив пресвитера Феликса заботиться о городе. Максим любил Феликса, как сына, и желал видеть своим преемником на кафедре.
И когда преследователи не смогли найти епископа, они незамедлительно поспешили наложить руки на Феликса и всеми силами стремились отвратить его, лучшего после епископа города, словно величайшую крепость[10], от постоянства всем известной его добродетели, то прельщая посулами, то угрожая мучениями.
Схваченный безумствующими противниками, но твердо полагающийся на внутреннее утешение Св. Духа, Феликс был ввержен в мрачную темницу[11]. И вот, железные оковы сжимают его руки и шею, ременные путы удерживают ноги. На полу темницы были рассыпаны обломки черепков, и Феликс, окоченевший и исколотый их постоянной остротой, не мог вкусить ни сна, ни покоя среди холода и стужи долгой ночи. Тем временем епископ, который, избегая врагов, удалился в потаенные убежища гор, и сам испытывал мучение из-за страданий не меньших, как если бы его заковали в железо, или посадили на обломки черепков, или сжигали, отдав пламени. Ибо его душу жгла великая забота о своем стаде, жег и тело его голод вместе с леденящим зимним холодом. Епископ пребывал среди кустов терновника без крова и пищи, бодрствуя днем и ночью и непрестанно вознося Богу горячие молитвы[12]. Не трудно было таковой подавляющей силе несчастий довести до самой смерти старческое тело, еще и истощенное долгим постом.
