Таже, держав в Пафнутьеве десять недель, митрополит же меня из Пафнутьева монастыря, девяносто верст, одным днем велел примчать к Москве. И мало скачючи души не вытрясли; примчали еле жива. На утрии же в патриархии стязавшеся власти много со мною от писания: Иларион Рязанской и Павел Крутицкой, Питирим же, яко красная девка, нишкнет, – только вздыхает. Оне же не возмогоша стати противо премудрости и силы Христовы, но токмо укоряху. И лаяше меня Павел, и посылаше к чорту. И потом ввели меня в соборную церковь; на обедне по переносе остригли пред народом и прокляли; а я их проклинал. Волосы и бороду отрезали – вражьи дети. Чему быть? волки то есть. Коли волк овцы жалеет? Оне бы и мясо-то мое съели. Да еще то, кажетца, царь ет вдруг не выдаст. А какое царь? Бог до времени снабдевает! Как будет время, так вдруг проглотят. Да буди же воля господня. Отслали на патриархов двор, посадили за решетку и тут держали два дни. И в полночь обвели в Тайнишные ворота Житным двором на Тресвяцкой мост. И тут от тайных дел Дементей Башмаков сказал мне: «молися-де богу и на государя надейся». И отдал меня полуголове со стрельцами. И повезли из Москвы к Николе, на Угрешу, в монастырь. Везли не дорогою, но болотами и грязью, чтобы люди не видали. Сами видят, что не добро делают, а отстать от дурна не хотят; да что на них и дивить! Писанное время пришло. Спаси их, господи. Не им было, а иным быть же. По Евангелию: «нужда прийти соблазном»*. А в другом евангелисте: «невозможно не прийти соблазном»*. Видишь ли? Не мимошедшее дело, но нужно, богу сие надобно; токмо «горе тому, им же соблазн приходит»*. Того ради бог попущает соблазны, даже избрани будут, даже разжегутся, даже убелятся, даже искуснии явлени будут в вас по писанию. Выпросил у бога светлую Россию сатана, да же очервленит ю кровию мученическою. Добро ты, диявол, вздумал, и нам то любо – Христа ради пострадать, света нашего! Умрем же всяко.
И привезши на Угрешу, посадили в темную полатку; и голова со стрельцами стоит день и нощь пред дверьми. Аз же
Держали меня у Николы, в монастыре, семнатцать недель. Тут мне божие присещение было. О, горе мне, не хощется говорити, но нужда влечет, – тогда нападе на мя печаль и зело отяготихся от кручины и размышлях в себе, что се бысть, яко древле и еретиков так не ругали, яко же меня ныне: волосы и бороду остригли, и прокляли, и в темнице затворили никонияне, пуще отца своего Никона надо мною бедным сотворили. И о том стужах божеству, да явит ми, не туне ли мое бедное страдание. И в полунощи, во всенощное, чтущу ми наизусть святое Евангелие утрешнее, над ледником на соломке стоя, в одной рубашке и без пояса, в день вознесения господня, и бысть в дусе весь, и ста близ мене по правую руку, анггел мой хранитель, улыскаяся ко мне, мил ми ся дея; мне же чтущу святое Евангелие не скоро, ко анггелу радость имущу, а се потом из облака госпожа богородица яви ми ся, потом и Христос с силами многими, и рече ми: «не бойся, аз есмь с тобою». Мне же к тому прочетшу к концу святое Евангелие и рекшу: «слава тебе, господи», и падшу на землю, и лежащу на мног час, и егда отъиде слава господня, востах и начах утреннюю кончати. Бысть же ми тогда радость неизреченная, ея же ныне не возможно исповедати*. И паки на первое возвратимся. [86] И царь приходил в монастырь: около темницы моея походил и, постонав, опять пошел из монастыря. Кажется, потому и жаль ему меня, да уш то воля божия так лежит. Как стригли, в то время велико нестроение вверху у них бысть с царицею, с покойницею: она за нас стояла в то время, миленькая; напоследок и от казни отговорила меня. Много о том говорить. Бог их простит. Я своего мучения на них не спрашиваю. Молитися мне о них, о живых и о мертвых надобно. Дьявол между нами рассечение положил; а они всегда добры до меня.
