Однажды, когда у лебедки стоял мастер Леушин, стали наращивать трубы. Чтоб нарастить, надо сначала снять квадрат. Казаринов бросился помогать рабочим, ухватился за квадрат, приподнял его — и тут на лицо, на голову ему хлынул глинистый раствор. Не знал Казаринов, что в квадрате — остатки раствора…
— Вот и крещеным стал! — сказал мастер Леушин.
Липкий, скользкий, обжигающе-холодный раствор попал за воротник, струйками потек по спине. Противно! Поскорей бы вымыться, переодеться. Но Леушин стоит за лебедкой, будто ничего не случилось. Нажимает на рычаги, в сторону практиканта не смотрит. И Казаринов не ушел в барак. Остался у труб, только плечами передергивал, чтоб рубаха не прилипла к спине. А чтобы не замерзнуть, посильней навалился на работу; разогревал себя, таская тяжести.
На леушинское равнодушие он обиделся. Конечно, Леушин — не отец, не мать, родительской заботливости ждать от него не приходится. И все-таки мог бы обращаться по-человечески… Про таких, как Леушин, в деревне говорят: с «мерзлым сердцем».
Однако внешне Казаринов обиду свою не показал. До конца смены работал и только поздним вечером помылся, застирал на рубахе въедливые следы глины.
Леушин это видел, но ничего не сказал. Они вообще мало разговаривали между собой, хотя жили в одной комнате, ели за одним столом. Наверное, Леушина не тянуло к задушевным беседам, а Казаринов напрашиваться не хотел и не любил.
И не просил Казаринов, чтобы поскорей поставили его к лебедке. Терпел. Посылали на подхват — не отказывался. Назначали в ночную смену — тоже не спорил. В душе он уже смирился с тем, что так и не встанет на место бурильщика. Тянулись дни, шла неделя за неделей, а черная, грязная работа не кончалась.
Лишь на последней неделе мастер поставил Казаринова к лебедке. Вдруг посмотрел на практиканта с неожиданной ласковостью, улыбнулся. А Казаринов даже растерялся.
— Становись рядом со мной, — сказал Леушин. — Берись за рычаг. Ногу — на тормоз. Чувствуешь что-нибудь?
— А что надо чувствовать?
Улыбка у Леушина погасла:
— Еще раз! Внимательней! Что чувствуешь?
У Казаринова дрожала рука, лежавшая на рычаге, но все-таки он уловил — неизвестным ранее чутьем, — как ослаб натянутый трос.
— Свободней теперь…
— Почему? — быстро спросил Леушин.
Казаринов заметил, что мастер ногой чуть-чуть опустил тормоз. Вероятно, долото касается дна скважины.
— Задели дно, — ответил Казаринов.
— Правильно. Теперь гляди в квадрат! Что там?
— Очень медленно подается. Едва-едва.
Казаринов вновь ощутил, теперь уже ногой, что мастер отпускает тормоз.
— Останавливается… Егор Степаныч! Останавливается!
— Вот этого и бойся. Понял теперь? Ежели колонна всей тяжестью сядет на долото — каюк. Собери внимание, рукой чувствуй рычаг. Ногой — тормоз. А глаза… Куда глаза должны смотреть, спрашиваю?
— На квадрат.
— Верно. Не дрожи, на сегодня хватит…
Еще несколько раз приводил мастер Казаринова к лебедке. Но сам стоял рядом, не отпускал рычаг, не снимал ногу с тормоза. Словно бы не мешает, но и не доверяет. На поводке держит.
Так и не позволил Казаринову одному поработать.
В день отъезда впервые назвал практиканта по имени. Казаринов с чемоданом уже направлялся к попутной машине, привезшей глину; Леушин встал против него и сказал:
— Знаешь, Сашка, что-что, а одно доброе дело я сделал. Приучил тебя не хныкать. Верно ведь? В самостоятельной жизни эта наука пригодится.
— Конечно, Егор Степанович, — ответил Казаринов.
— Не обиделся на меня?
— Нет.
— Тогда приезжай после техникума. Гарантию давать не хочу. Может, и выгоню… А может, станешь мастером. Все от тебя зависит.
Машина медленно уходила, перебирая скатами бревна лежневки; уменьшалась фигура мастера, стоявшего на дороге. В неизменных рыжих сапогах был Леушин, в плаще со скособоченным от ветра капюшоном. Весь плащ в пятнах, в разводах синей глины.
Перед защитой диплома выпускников приглашали в директорский кабинет на собеседование. Казаринов попросился в ту экспедицию, где работает Леушин. Представитель Геологического управления, сидевший возле директора, переспросил: действительно ли собрался парень в самую отдаленную партию? Казаринов подтвердил: решение он принял давно.
Так он опять попал к Леушину. И опять вкалывал простым рабочим, словно не было диплома в кармане. Только через год назначил его Леушин помощником бурильщика. Еще через год — бурильщиком.
Мастер как будто не оценил выбора, сделанного Казариновым. И будто не сомневался, что Казаринов все вытерпит, не взбунтуется, не уйдет с буровой, как бы строго с ним ни обращались.
А строгостей хватало. Однажды Казаринов съездил в поселок экспедиции — просто так, проветриться. Встретил знакомого. Тот возвратился из Ухты, привез бутылку коньяку. Это редкость была, в поселке спиртного не продавали. За разговором прикончили бутылку, а вечером Казаринову являться на смену. Он нарочно пешком пошагал до буровой, чтоб выветрился хмель.
Но Леушина не обманешь.
— Изуродую! — прошипел Леушин, схватив Казаринова за грудки. — Изуродую, видит бог… Не пожалею!
