Уже смеркалось, когда первый МАЗ нагрузили до расчетной нормы. Но выехать с лесосеки он не смог. Буксовал, дергался и только глубже зарывался в снег. Зажгли фары, в мутном их свете привязывали трос к неспиленным соснам и подтягивали тяжко переваливающуюся, надорванную, скрипящую всеми суставами машину. Шофер, взмокший до исподнего, последними словами крестил изобретателей агрегата.
Чугунов сидел на постели, когда Томов с задубевшим лицом, с белыми от инея бровями ввалился в барак.
— Ну что, голубчик?
Обрывая пуговицы, Томов стаскивал хрустящее, ледяной коркой покрывшееся пальто.
— Вы все это знали?!
— Знал, Дмитрий Егорыч. Да вы что расстроились-то?
— Да они же ни к черту не годятся! Агрегаты наши!..
— Совершенно справедливо.
— Ну?! И что же теперь?!
— А ничего.
— Как ничего?!
— Так. Пойдемте завтра за белочками. Не трепите себе нервы.
— Издеваетесь вы, что ли?! — сорвавшись на фальцет, закричал Томов. — На меня же люди весь день смотрели! Что я им отвечу?! Я неопытен, я первый раз на лесосеке! Может, я неверно руководил, я не знаю!..
— Дмитрий Егорыч, да не способны эти драндулеты работать. Тридцать лет я конструирую машины. Мне ли не знать.
— Зачем же мы ехали сюда?!
— Нас послали.
— Вы же могли заявить в институте!
— Зачем? Умные люди все понимают. Слова не нужны. Дмитрий Егорыч, не глазейте на меня, аки вампир. Я ведь не собираюсь расхваливать эти машины. Через недельку мы составим акт, где укажем, что в данных конкретных условиях они неэффективны. Мы напишем правду, Дмитрий Егорыч. Сущую правду. И не волнуйтесь вы, ради бога.
У Томова начало отходить стянутое морозом лицо, оно все горело, будто его кипятком ошпарили. Нервное напряжение не прошло, голова гудела, путались мысли.
— Скажите… а работу над ними продолжат? Будут их доводить, эти агрегаты?
— Неизвестно, Дмитрий Егорыч. Но возможно.
— Так, — сказал Томов, лег на постель и зарылся лицом в подушку.
Всю неделю он пробовал иначе организовать погрузку. Спозаранок гнал матерившихся шоферов на лесосеку, приказывал расчищать снег. Упрашивал, чтоб лесорубы валили деревья в определенном порядке. Придумал, как перетаскивать хлысты через пень — подставляешь конус из толстых досок, и бревно сворачивает в сторону или всползает на макушку пня. И все-таки редко, очень редко удавалось совершить на злополучном агрегате несколько успешных рейсов.
— Убедились? — спросил Чугунов, когда пришло время составлять акт.
— Теперь убедился.
— Ну вот. Излагайте все наши претензии. Не стесняйтесь.
— А может, не излагать их, — сказал Томов, — а честно заявить, что замысел машины бездарен?
— Дмитрий Егорыч, в наши обязанности это не входит.
— Но это правда.
— Не берусь судить… — Чугунов разгладил пальцами блокнот. Пальцы были сухие, в старческих желтых пятнышках. — Может быть, где-нибудь наши драндулеты и пригодятся. Допустим, в южных районах. Это раз. Может быть, замысел их принадлежит вполне уважаемому человеку, и обижать его не следует. Это два. Может быть, драндулеты без нашего вмешательства исключат из плана. Это три. Жизнь, голубчик, похожа на гордиев узел, однако я понял, что не всегда надо размахивать мечом… Давайте-ка сочиним справедливый акт, и дело с концом.
Акт был сочинен; зеленые МАЗы, утратившие на испытаниях сытый лоск, пустились в обратный путь. Томов трясся в кабине и размышлял, что предпринять. Он не хотел больше возиться с агрегатами. Не терпел он бессмысленной работы.
Все это он выложил в институте.
— Значит, — переспросил руководитель группы, — у агрегатных машин нет будущего? Таково ваше мнение?
— Да, — ответил Томов. — Я видел в леспромхозе челюстной погрузчик. Вот за ним — будущее.
— Вы очень быстро меняете увлечения. Достаточно первой неудачи, чтоб вы бросили работу, которая недавно вас вдохновляла.
— Я многое узнал за эти дни.
— И у вас нет желания продолжить работу?
— Нет.
— Другие не считают ее бесперспективной.
— А я считаю.
— Ценю вашу прямоту. Иногда полезно взять и поломать свои планы. Изменить, как говорится, жизнь. Хотите заняться челюстными погрузчиками?
— Хотел бы.
— Но придется ехать надолго. Нужны не разовые испытания, а длительная проверка. Вы готовы?
Томов замешкался с ответом; руководитель группы смотрел на него с понимающей усмешкой. У него тоже были старческие руки, будто побрызганные йодом.
— Ну-с? Работа на периферии не привлекает?
— Дело не в этом, — сказал Томов.
— Семейные причины? Хотели бы поехать, да не можете?
— Я поеду, — сказал Томов. — Вероятно, смогу поехать. Завтра я дам ответ.
Невозможно было предугадать, как воспримет эту новость Валентина. Вообще ее слова и поступки нельзя предсказать. Такой уж характер каверзный.
Незадолго до командировки в леспромхоз Томов решил показать Валентине будущую свою квартиру. Достраивался дом для сотрудников института; уже было распределено, кто где поселится. Томов, собиравшийся вызвать к себе родителей, получил (почти получил) двухкомнатную квартирку в нижнем этаже.
Пританцовывая на звонком бетонном полу, еще не покрытом линолеумом, Валентина ходила из комнаты в кухню, из кухни в коридор, глаза ее округлялись от восторга.
