Случай, если ищешь его, всегда подвертывается. Отец Микулая отправился выбирать место под будущий стог, а за кустами ивняка, где белела заманчивая кофточка, послышался звон точильного бруска, ширкающего по лезвию косы.
Микулай быстренько пробрался через ивняк:
— Давай наточу!
— Я сама, — смущенно ответила Анна.
— А вдруг я все-таки лучше умею? Не прогадай!
Он зажал косье под мышкой, оно было теплым от ладоней Анны. Под кустами ивняка еще лежала роса, Микулай смочил в ней брусок и принялся точить косу. То на лезвие поглядит, то на стоящую рядышком Анну. Очень она ему нравилась — с узенькими, но округлыми плечиками, ладненькая такая. На лице нежный румянец, и губы как спелая земляника…
По праздникам Микулай, бывало, ходил в зареченскую деревню, видел Анну. Только поближе познакомиться не удавалось, на танцах ее всегда окружали парни из местных. А теперь вот Анна стояла совсем близко, и никто им не мешал переглядываться, посмеиваться, и Микулай не спешил отдавать наточенную косу.
— Носок хорошенько поправлю, — сказал он, продолжая ширкать бруском. А носок давно был как бритва.
— Отец придет, а тебя нету…
— Ну и что?
— Заругается! — поддразнивающе сказала Анна.
— Авось простит. Ты пить не хочешь?
— Хочу.
— Тут есть ключ. Недалеко совсем. Сходим, если меня не боишься.
— А разве ты страшный?
— Нет. Но ты же меня не знаешь… Вдруг испугаешься.
— Я тебя видела на иванов день. Все танцевали, а ты нет… Не умеешь? Даже нашу кадриль?
— Немножко умею.
— Отчего же не танцевал?
— Хотел с тобой, да опередили.
— А ты бы не мешкал!
— Больше не буду, — сказал Микулай. — Уж теперь не замешкаюсь, вот увидишь. Так идем за водой? Вкусная вода, ты такой и не пробовала…
Родник был в овраге, сумрачном и прохладном. Из-под козырька травы выбивалась тоненькая витая струйка и падала в песчаное углубление, похожее на чашу. Песок отсвечивал желтым, и вода казалась прозрачно-янтарной, как свежий июльский мед. По очереди Микулай и Анна наклонялись к этой медовой чаше, пили и все не могли напиться. Вода была замечательная. И у Микулая стучало сердце, когда он видел мокрые полуоткрытые губы Анны.
Потом они выбирались из оврага, и он, помогая Анне, подхватил ее за талию и почувствовал, что холщовая кофточка надета на голое тело; ткань скользнула под его пальцами, он машинально прижал ладони плотней, и тогда Анна обернулась с боязливой, беззащитной улыбкой… У него дыхание оборвалось от ее взгляда.
— Мико-о-ол!.. — сердито звал на лугу отец.
Им пришлось расстаться, ничего не сказав друг другу; но пока Микулай косил, он все поглядывал за ивняк — там светилась, мелькала белая кофточка, будто лебедь кружил над лугом.
Осенью Микулая призвали в армию. Он попал в пограничные войска и прослужил без малого четыре года. Вернулся и узнал: Меркур раскулачен, дети его уехали из деревни. Где они теперь, неизвестно.
Микулай слышал, что раньше Меркур нанимал работников. Может, это и вправду было. Но Меркур и себя не жалел, и детей заставлял работать без отдыха. Жили они в достатке, но богатства не накопили, Микулай это знал. Он не стал бы держать на примете Анну, если б не считал ее ровней себе.
Видать, попал Меркур под чью-то горячую руку, а защитников ему не нашлось. Но где теперь Анна? Как разыскать ее?
Опять помог случай, который обязательно подвертывается, если ты его ждешь. Микулая и еще двух мужиков послали в город за племенными телятами. Получили этих телят, уже вывели стадо за городскую окраину, и тут Микулай сказал, что хочет ненадолго вернуться. Ему надо побывать на лесозаводе. Почему-то Микулай решил, что Анна работает там. Специальности у нее никакой нет, и, стало быть, искать надо на погрузке да выгрузке, на нехитрой работе.
И он встретил Анну. Лошаденка тянула к лесобирже пиленые доски, рядом с телегой шла Анна. Микулай едва ее узнал, так она изменилась.
— Ты?..
— Была когда-то я… — невесело пошутила Анна, и даже голос ее показался Микулаю незнакомым.
— Почему «была»?
— Да так.
— Замужем, что ли? — спросил он растерянно.
— Что ты, Микулай. Кому я теперь нужна.
— Мне нужна.
— Что ты. Не надо, Микулай.
— Я за тем и приехал!
— Правда?
— Еще бы не правда, я столько тебя разыскивал!
Она вдруг заплакала, выпали из рук веревочные вожжи. Лошаденка безучастно стояла на дороге, и покачивались доски, свешивающиеся с телеги.
— По деревне я соскучилась, Микулай… Тоскливо здесь…
— Пойдем со мной! Или тебя присудили на завод?
— Нет, я сама нанялась. Жить-то надо.
— Ну и пойдем ко мне! Я тебя люблю, Анна!
— Не надо, Микулай. Со мной только горя искать.
— Мне все равно, чья ты дочка, — сказал Микулай, страдая от жалости и нежности к ней. — Мне все равно. Поедем в деревню!
А она все отказывалась. Микулай догадывался, что небезразличен ей, но она боялась, что принесет ему беду. Она не верила, что жить без нее — самая страшная беда для него.
Ночь они просидели у костра, на берегу Сысолы. Микулай уговаривал ее, замолкал и опять принимался уговаривать. Наконец Анна согласилась. Сказала, что возьмет на заводе расчет и приедет, пусть Микулай ее встречает на пристани.