Наутро пошли в прорыв. Такой страшной атаки не помнил Микулай, гремело и выло вокруг, земля будто кипела и всплескивалась. Но вот уже видны с холма береговые дюны и пространство залива, белесая вода, гладкая, как льняная скатерть. И тут Микулая словно бы дернуло резко за левую руку. Сгоряча он боли не ощутил, но рука онемела.
Он помнит, что еще бежал к дюнам, сунув раненую руку за пазуху, за расстегнутую на груди гимнастерку, животу было горячо и липко от крови, а потом дюны стали наискось подыматься вверх, залив опрокинулся, и все исчезло.
В госпитале Микулай слышал, что фляжка с балтийской водой была-таки доставлена генералу. Принес ее знакомый солдат, вологодский парень, почти земляк Микулая.
После возвращения домой едва поборол Микулай отчаяние, боль свою и горечь. Мужиков нету в деревне, надо работать, а он теперь инвалид.
Сядет подшивать ребятишкам валенки — дратву не может затянуть одной-то рукой. Выйдет дров наколоть, топором ударит — и сам закачается, в голове звон и огненные круги, дает себя знать рана на виске…
Пришлось помаленьку, исподволь втягиваться в работу и терпеть эту боль, эту слабость, эту проклятую немощность. И надо было не опуститься с тоски и не срывать горькую злость на жене и детях. Они ведь не виноваты.
Он терпел, приноравливался. Летом уже на сенокосилке работал, осенью — на жатке. Оказалось, что можно и с немощью своей справиться, если зубы покрепче стиснуть.
Емеля тогда уже не было в деревне. Уехал куда-то на Север, где платили подороже, с надбавками; устроился в военизированную охрану. Жену с детьми выписал к себе, и теперь соседская изба стояла с заколоченными окнами, будто с бельмами на глазах.
Однажды в сенокосную пору Микулай заскочил в сельпо, курева раздобыть. И столкнулся нос к носу с Емелем. Начальственный вид приобрел располневший, медлительный в движениях Емель; картинно выглядел в хромовых своих полумягких сапогах, в диагоналевых зеленых галифе с небольшим напуском, в плотном, с подложенной грудью кителе… А Емель великодушно не заметил, не стал разглядывать драный пиджачишко Микулая и растоптанные его кирзы.
— Здорово, если узнал!
— Отчего же, узнал… — невольно улыбнулся Микулай.
— Постарел-то! Оброс!
— Не беда, бороду в бане сниму.
— А морщины? Их, брат, не снимешь, а?
— Да они не мешают.
— Любоваться тобой некому? Плохо, брат… А ты не сиди в такой глуши.
— Кому же сидеть-то? — сказал Микулай. — Ты вон уехал, не пашешь, не сеешь… На чьем хлебушке раздобрел?
— Не на твоем, Микулай. С твоего хлеба не поправишься. До сих пор поднять колхоз не можете… Да ты не обижайся, чего там. Я бы тебе помог по старой-то памяти. Пристроил бы на хорошую работенку.
— Куда?
— Под свое руководство. У меня теперь немало подчиненных.
— Нет. Не дадут мне справку из деревни уйти.
— Велим оформить справку!
— Нет, Емель. Мне уж здесь заказано жить.
— Сам, значит, понимаешь? Вот я и говорю: рад бы помочь, да с тобой не столкуешься… Заносчив ты. Примериваться к жизни не умеешь… Пожалуй, не поладили бы мы с тобой на общей работе. Там, знаешь, беспрекословное подчинение — это закон!
— Может, и не поладили бы.
— Да… Но пора ведь и перемениться, Микулай! Пора сообразить, кто из нас прав. Давай-ка прихватим пару бутылочек, посидим, обмозгуем. А?
— Лучше в другой раз, — сказал Микулай.
— А то посидели бы? Вдруг столкуемся, а?
— Некогда мне.
— Дела твои такие, что подождут.
— Нет, Емель.
— Может, из-за денег стесняешься? Я платить не заставлю, не бойся. Сам угощу по-приятельски!
— Нет, — сказал Микулай. — Не могу.
Он ушел из сельпо, ничего не купив. Обычно он брал продукты в долг, до пенсии, и сейчас не хотел, чтоб Емель увидел, сколько записей у продавщицы в тетрадке.
Через годика два Емель опять приехал в отпуск, и опять Микулай встретил его в магазине. Но уже не такой радушной была встреча.
На магазинных дверях висел тогда плакат, изображавший капиталистическую действительность: подножие небоскреба, фонарь и бандит в надвинутой шляпе приставляет револьвер к животу одинокого прохожего.
— В Америке-то и шпана в шляпах разгуливает! — удивленно и весело проговорил Микулай, рассматривая забавный плакат.
Емель спросил негромко:
— Завидуешь? А?..
— Почему это?
— Да так можно понять. Они в шляпах разгуливают, а мы…
— Я не завидую. Просто обмолвился.
— Вот и плохо, что обмолвился. Значит, именно так и думаешь. А это вредные мысли, Микулай. Очень вредные. Нельзя их оставлять без последствий.
— В газету про меня напишешь? — спросил Микулай.
— Нет. Но сообщить куда следует я обязан. Понимаешь, что я обязан? А?..
Все, кто стоял в очереди, умолкли. Молчал и Микулай. Ему показалось, что опять затевается та же нелепость, что и в молодости, когда исключали его из комсомола. Люди видят эту нелепость, а вмешаться не хотят… Но Микулай на этот раз ошибся..
Стоял в очереди семидесятилетний старик Иво Егор; он опустил сумку на прилавок, повернулся. Сказал хрипло, с одышкой:
— Если ты… клевету на человека… лучше в деревню не приезжай. Точка.
— Тебя испугаюсь? — ласково поинтересовался Емель.