На завтрак тут подают кофе. А хлеб — даже с сыром. Заранее расщедрились… Воронин выпил горячую жидкость, заставил себя сжевать и хлеб с сыром.
Ничего. Не введет он хозяев в большие расходы. Сегодня же отправят обратно. Или здесь, на месте, вычеркнут из всех своих списков.
Воронин уже догадывался, что ему предложат здесь.
Отобрали пустую кружку, снова заперли дверь. Минуты тянутся. Воронин твердил себе — уж скорей бы, скорей… И вот наконец ведут вниз, на первый этаж, и опять этот длинный коридор, странно пустой в дневное время. Воронин шел, стараясь не покачнуться, не выдать слабости.
Клюге сказал по-свойски, по-домашнему:
— Проходите, проходите! Располагайтесь.
Движением руки выпроводил за дверь охранника, подвинул Воронину кресло, сел в другое, сбоку. На столе, свободном от бумаг, стоял только телефонный аппарат и еще — прямоугольный, в лакированном футляре — радиоприемник. Светилась шкала с названиями городов, написанными по-немецки. И музыка слышалась.
— Сейчас, — сказал Клюге. — Только дослушаем. Редчайшая редкость.
Сквозь помехи и атмосферные разряды звучало далекое фортепьяно — позванивали, рассыпались стеклянные колокольчики.
— Великолепно, — сказал Клюге, когда музыка кончилась. — Знаете, кто играл? Ныне забытая пианистка Верочка Лотар… Никогда не слышали? Была такая француженка, удивительно талантливая. Выступала вместе с Артуро Тосканини. Перед войной вышла замуж за советского инженера, уехала с ним в Ленинград. Так и пропала, бедняга. Теперь можно услышать только старые записи…
Приемника Клюге не выключил. На незнакомом языке диктор негромко пробормотал что-то, потом снова зазвучало фортепьяно.
— Это уже не она… Хотя тоже неплохо. Вот слушаю, и появляются печальные мысли. Жизнь коротка, а на свете столько прекрасных вещей — музыка, поэзия, картины великих художников. И не успеешь познакомиться даже с малой частью этого богатства…
У Воронина невыносимо кружилась голова. Давали себя знать и бессонная ночь, и волнение перед этим разговором. Опять круги перед глазами, плавающие темные точки, тошнота. Выдержать бы, не свалиться.
— Вам нездоровится?
— Я здоров, — ответил Воронин.
— Переволновались? Я понимаю: неизвестность хуже всего. Но место, где вы оказались, еще не самое худшее на земле… Здесь не гестапо, не тюрьма. Всего-навсего — военная разведка.
Клюге был в штатском костюме. При подобных беседах мундир и регалии только мешают. Даже обязательного портрета фюрера не было на стене кабинета.
— Себя можете не называть. — Клюге улыбнулся. — Воронин Александр Гаевич… Лейтенант. Коми. Командир взвода. Возьмите-ка маленький подарочек, Александр Гаевич.
Он протянул Воронину надломленную, тронутую желтизной фотокарточку.
— Ваша жена. Возьмите, оставьте у себя… Очень приятное лицо. Черные глаза и белокурые волосы — это, знаете ли… редкость… Она тоже по национальности — коми?
— Коми.
— Среди ваших документов, Александр Гаевич, было еще письмо, которое вы не успели отправить… Сейчас найду его… Вот оно. К сожалению, теперь его не пошлешь, хотя технически это возможно. Ваша жена, вероятно, получила официальное извещение о том, что вы пропали без вести. И любое письмо от вас теперь вызовет… гм-гм… недоумение. Есть другой способ. Мы могли бы очень деликатно информировать вашу жену. Просто сообщить, что вы живы-здоровы. Она сохранила бы такое известие в тайне?
— Не надо, — сказал Воронин.
— Но она ведь очень переживает. И, судя по вашему письму, вы тоже ее любите.
— Не надо.
Клюге знал, что Воронин откажется. Вернее — сразу, едва увидел входившего в кабинет Воронина, понял это. Зырянин волновался, но явно умел держать себя в руках.
— Нелегко ей с двумя ребятишками, Александр Гаевич…
Клюге все держал фотокарточку, будто поддразнивал Воронина. Большая удача, что зырянин угодил в плен, не успев уничтожить письмо и документы. Теперь грешно этим не воспользоваться.
— А если станет известно, что вы в плену, Александр Гаевич, жене будет совсем плохо. Не так ли? Советские власти не жалуют семьи тех, кто сдается в плен…
— Я в плен не сдавался.
— Это мы с вами знаем.
Клюге сделал ударение на слове «мы» и выдержал паузу. Воронин остался невозмутим. Обросшее, исхудалое лицо было спокойным, глаза полуприкрыты.
— Нигде не зафиксировано, что вас подобрали в бессознательном состоянии. Никто этого не видел. Вы сдались в плен, Александр Гаевич. И рассказали о дислокации советских частей. Охотно рассказали все, что вам известно…
— Там верят, что я не расскажу.
— Мы располагаем довольно подробными сведениями о вашем участке фронта…
Воронин не поднимал темных, посиневших век. И крупные руки его лежали на коленях неподвижно.
— Легче всего подумать, что эти сведения поступили от вас.
— Ничего. Там разберутся.
Было ясно, что Воронин не боится. Вины за собой не чувствует и оттого спокоен. Вполне допустимо, что уже в концлагере приготовился к смерти. Встречаются фанатики, которым легко умереть, если совесть чиста.