До войны Клюге любил слушать «Томанерхор», капеллу из Лейпцига, из Томаскирхе. Ту самую, где два столетия назад кантором был нуждающийся музыкант Иоганн Себастьян Бах. Никто не знает, как исполнялись мессы под руководством Баха, но впоследствии не было на земле капеллы, которую можно было бы сравнить с «Томанерхором». И если бог существует, он спускается слушать лейпцигских мальчиков. Ибо райское пение наверняка хуже.
«…И если вы не будете, как дети, то не войдете в царство небесное»…
Весной сорок третьего где-то поют мальчики. Весной сорок третьего…
Потом Клюге вновь перебрал в памяти разговор с Ворониным. Грустно, что течение этого разговора можно изобразить почти прямой графической линией. Никаких неожиданностей, никаких поворотов. Что-то обреченное.
Весь минувший год абвер наращивал заброску агентов в советский тыл. Настоящая лихорадка сотрясает 2-й отдел («саботаж и разложение»), руководимый коллегой Лахоузеном. На днях в приватном порядке Лахоузен сообщил, что большинство заброшенных агентов исчезает бесследно. Нет, не всех ловит советская контрразведка. Просто агенты или скрываются, или сразу идут сдаваться. Лахоузен склонен думать, что агенты и вербуются лишь затем, чтобы в конце извилистого пути очутиться на советской стороне.
Лахоузен считал, что открывает важный служебный секрет. А оберст Клюге уже не первый раз пользуется стремлением агентов на восток. Когда обычные методы вербовки не дают результата, Клюге чуть-чуть приоткрывает завесу над будущей операцией. И это срабатывает безотказно. Агент вдохновляется мыслью проникнуть в диверсионную группу, а затем выдать ее русским.
Правда, добавляются лишние хлопоты. Но что поделаешь в нынешней обстановке. Попробуйте иным способом привлечь к работе такого вот зырянина. За весь разговор он дважды проявил заинтересованность — при упоминании о семье и при намеке на десант. Во втором случае реакция, пожалуй, была даже сильнее. Ну и хорошо. Пусть надеется, что открыл доселе неизвестный путь к свободе, пусть верит, что околпачит оберста Клюге.
Пока верит, он будет старательным работником. Даже чересчур старательным — вроде стариков-музыкантов в берлинском ресторане. Энтузиазм сорок третьего года…
Несколько дней Клюге отсутствовал. Успел из латвийской столицы съездить в Эстонию, в местечко Вана-Нурси, где, подобно шампиньонной теплице, скрытно и тихо, разведывательная школа выращивала кадры для абвера.
Под собственным наблюдением Клюге вывез оттуда группу, предназначенную для первого этапа операции. Диверсантам отвели теперь новую резиденцию — бывший санаторий доктора Магалифа. Прославленное курортное заведение. Некогда здесь отдыхал Риббентроп, имперский министр иностранных дел, и Клюге подумал с усмешкой, что с тех пор, очевидно, и приобрело заведение доктора Магалифа специфический запах.
Вернувшись в Ригу, оберст первым делом поинтересовался, сколько новых зырян выявлено в концлагерях. Оказалось — ни одного.
Все сужался, сужался круг возможностей, которыми располагал Клюге. А уже надо было спешить. Оберст прибегнул к последнему средству — связался с гестапо, с отделом IV-A. Там функционировал специальный сектор капитана Кенигхауса, занимавшийся поисками комиссаров и евреев среди военнопленных. Капитана тоже подключили к выявлению коми-зырян. Но это была уже последняя и почти безнадежная попытка…
На следующее утро Клюге, при мундире и знаках отличия, приказал привести Воронина.
— Здравствуйте, Александр Гаевич. Надумали?
— Пожалуй, да, — ответил Воронин. — Я хотел бы подробней узнать, как будет организован этот побег из лагеря… Нужны гарантии для меня, для семьи…
Клюге понимающе склонил голову, и ящиказ письменного стола вынул несколько типографских бланков.
— Придется подписать в самом начале беседы. Мы ведь коснемся вопросов, не подлежащих разглашению.
— Но… как же? А условия?..
— Таков порядок, Александр Гаевич. Не мною заведено.
Обман был прозрачнейший. И все же Клюге не сомневался, что Воронин подпишет, окрыленный своею мечтою. Подпишет и вновь посмеется над тем, как грубо действует абвер.
Воронин вздохнул, взял ручку и расписался на бланке.
Он действительно не мог упустить эту возможность. Едва оберст упомянул о десанте, Воронина охватило волнение. Совершенно естественно, что он сразу увидел для себя выход. Если удастся проникнуть в десант, а на советской территории помочь его ликвидировать — считай, не зря и в плену побывал. Обретает смысл теперешнее воронинское существование.
Все эти соображения были естественны, они не могли не возникнуть. Однако Клюге не знал, что Воронин в основном-то волнуется по другой причине. Прежде всего он думал о том, что не сумеет справиться. Это тревожило всерьез.
Немцы, конечно же, заподозрят подвох и начнут Воронина испытывать. Начнется игра — кто кого. И Воронин не задумываясь пошел бы на это, будь он мало-мальски здоров и крепок. Но ведь он шатается на ходу, спать не может от головной боли. Не вояка он сейчас.