Озадаченный пес хотя и бросался за ним, слыша приказной крик хозяина, но не хватал звереныша. Лисенок хитрыми зигзагами, пятясь, подвигался все ближе и ближе к кочковатой низине и, когда уловил запах сырости, резво нырнул под жесткую осоку, между кочками, и полез дальше, в вонючую грязь, в самую гниль, подтачивающую корни кочкарника. Там, в этой тине, под большой кочкой, по уши в грязи, и затаился он, едва дыша. Щенок слушал грозные крики человека, обиженный визг пса, чавканье торопливых шагов…
Если бы хозяин не побил собаку, пес, возможно, и нашел бы лисенка, хотя тот и зарылся в грязь почти весь. Но пес был обижен, разгорячен, дезориентирован бестолковыми криками и движениями человека. С час топтались они по кочкарнику, смесили все, перепутали, и, огрев еще раз пса, человек с руганью удалился.
Слабое тело лисенка онемело от едкой непрогретой тины. Вонючие болотные газы чуть не доконали его. Едва-едва втягивал щенок забитыми грязью ноздрями живительный воздух и тяжело, часто дышал. Сил у него оставалось меньше и меньше, но покинуть свое надежное убежище в светлое время лисенок боялся: слишком свежо держались в нем жуткие чувства плена.
Промычали, протопали по улице коровы: стадо разбредалось по дворам. С блеяньем, бестолковой сутолокой, с дробной стукотней копыт прошло и овечье стадо. Прохладно и тихо опускались на землю сумерки. Наступало долгожданное, спасительное время для лисенка. Но слишком велик был риск, и лисенок не двигался: нужно было действовать наверняка. Туго и властно обволакивала его холодная грязь, жутко подбиралась к самой голове. Но почти невесомое тело лисенка не тонуло, в нем еще бились живые силы, сопротивляясь и холоду, и упругому сжатию.
Когда вокруг стало черно, лисенок попытался выбраться из облепившей его тины, но это ему сразу не удалось. С отдыхами, с изматывающими последние силы потугами звереныш сумел высвободить передние лапы. Упираясь ими в кочку, помогая себе зубами, он вылез из своего спасительного места, могущего оказаться и губительным. Тяжелый панцирь из грязи висел на лисенке толстым, в длину шерсти, слоем, и щенок едва его тащил. Упорно, с изнуряющей настойчивостью, уходил он в манящую даль, затемненную ночной мглой. Сзади гасли огни деревни, а впереди поднималось звездное небо. Свежие запахи потекли со всех сторон. Грязь, так нещадно облепившая лисенка, въевшаяся в его густую шерсть, стала быстро сохнуть и мало-помалу отваливаться. Радость свободы и стремление к родному дому придали щенку силы, он даже побежал легкой рысцой. Что-то быстрое мелькнуло перед ним, но лисенок успел уловить знакомый запах мыши и резко сиганул за ней. Скоро горячая кровь заполнила его грязную от тины пасть. Но было не до чистоты: голод дожимал последние силы лисенка.
Сочное поле хлебов преградило путь лисенку, и он побежал вдоль его кромки, все время сторожась. Зрение у лисиц слабоватое, и щенок ориентировался по запахам и слуху. Долго бежал он в степи, никого не встречая, и случайно или все же по каким-то признакам отыскал наконец родной курган.
Пусто и уныло было вокруг. Слабый ветер выбивал пыльцу из обнаженной земли, трепал измятые пожелтевшие бурьяны. Осторожно, с робостью обнюхивал лисенок разворошенное логово, но почти никаких запахов не обнаружил: ветер и солнце сделали свое дело, а пыль схоронила то, что когда-то было его родным местом.
Долго, до бледного рассвета, с дрожью в теле, мягко крался лисенок по искалеченному кургану, а когда окончательно убедился, что в родном логове никого не осталось и никто из его близких не приходил сюда, жалобно и тоненько заскулил. Одиноко и дико прозвучал плач щенка в пустой степи, и, побоявшись этого своего голоса, лисенок нырнул в траву.
Бежал он долго, пока небо не засветилось и трава не взмокла от росы. Тут лисенок увидел темные спокойные ивняки и скрылся в них. В глухом кусте тальника, под нависшей козырьком травой, он прилег и задремал, по-звериному тихо и чутко.
Густой свет разливался во всю широту необъятной степи, выпугивая тени из самых укромных мест. И, не удержавшись в низкой и чахлой траве, на солонцовых взгорках, в редких, не набравших полную силу хлебах, они переметнулись к сиротски разбросанным по краю далей березовым колкам и тальниковым островкам, кое-где густо, до черноты, зеленеющим в мягких впадинах, залегли под самые корни деревьев, прячась от неистовых лучей солнца.
Свет проник и в укромное убежище лисенка, упал на его всклокоченный бок, на влажный холодный нос. Щенок уловил его теплое касание и проснулся. Жутко тихо было вокруг. Ни шарканья человеческих ног о голую землю, ни собачьего повизгивания, ни людских голосов, ни других неприятных звуков не было. Даже узкие листья тальников не шелестели.
Послушав и понюхав, лисенок высунулся из своего укрытия. Кругом зелеными космами теснилась трава, высоко растопырились ветками ивняки, и небо ровно синело в далекой глубине. Низко прогнувшись, лисенок зевнул и несколько раз встряхнулся, выбивая из шерсти остатки пересохшей грязи, превратившейся в пыль.
