— Это чего же, — встрепенулась Дуся, — второй чайник додуваем, как бы не опузыреть. Дак вот чего я начала-то: гоняли мины топтать, а не пойдешь — застрелят. Детей, правда, разрешали дома оставлять. Топчите, говорят, топчите, партизанам спасибо говорите. Так умучаешься, думаешь, хоть бы уж скорее взорваться.
— Ой не говори, ой не говори, — поддакнула Варвара.
Она все ждала стука калитки. Но нет — привычно протяжно тянулись составы да хлопало белье на веревке под окном.
— Дак не пьет твой-то? — Этим вопросом Дуся выдала себя. Не смогла утерпеть: уж слишком высоко взлетела история трезвости Александра Ивановича и была видна всем.
Но Варвара не поддержала разговор и ответила косвенно:
— Нарасхват ведь он. На кусочки растаскивают. Пей, Дуся, конфетами угощайся. Не пишет Рая-то?
Напоминание о дочери было ответным ударом. Дуся записывала нынешнюю молодежь в непочетники именно из-за дочери. Дочь Рая не стала посылать переводы, а была должна, считала Дуся. Рая выскочила замуж внезапно, покрыла грех венцом и переводами как бы искупала его. Но время прошло, и грех, видимо, показался искупленным.
— Пишет, — ответила Дуся, — набрала мне и себе на юбку и кофту сколько-то банлону, сама привезет, что из-за пустяков почту мучить.
Варвара вернула разговор на воспоминания:
— Мне в войну другим боком досталось. Мужик в армии. Бригадир привел во двор жеребую кобылу: береги, отвечаешь лично, никому не давать, иначе под статью, вредительство. Ошпарю солому кипятком, тяпкой иссеку, отрубей добавлю, а отрубей-то! — весь амбар выползаю, косарем скребу. Все понимала, матушка, говорить только не могла. Ухожу куда, с избы замок сниму, на хлев навешу. Сберегла. И так вторую зиму. Дрова на себе, воду на себе, но трех жеребят — двух в армию, одного на лесозаготовки… Ой! — вздрогнула от стука Варвара. — Не идет ли?
Обе прислушались.
— Ветром шабаркает, — сказала Варвара и этим выдала свое нетерпеливое ожидание мужа. И поневоле поделилась: — Боюсь, Дусенька, так боюсь, лучше бы выпивал. А как скопится да прорвет, дак… — Варвара замолкла, будто отшатнулась от ужасного видения.
— Какой наесть, — вздохнула Дуся, — какой ни есть, а мужик. А без него-то вдесятеро тяжелей. — И поджала губы.
Мнение поселковых жителей сводило Дусю с Деляровым. Она не сопротивлялась, но боялась продешевить. Неизвестно еще, кто этот Деляров да и хочет ли он сам, — словом, курочка была еще в гнезде, яичко не было снесено, и сплетня жевала несуществующую яичницу.
Дверь, по выражению Варвары, шабаркнуло, но уже не ветром. Вошел хозяин, вошел с такой силой, что по ошибке открыл дверь не в ту сторону. Дуся, взвизгнув, исчезла.
— Где? — спросил Кирпиков бледнеющую Варвару. — Где эти сволочные деньги? Дай их сюда.
— Саня, Саня…
— Дай их сюда, пойдешь по дворам и отдашь обратно. Сейчас же!
— Их нет, — выговорила несчастная Варвара, — их невестка увезла… на твое, на наше имя сберкнижку заведет.
— Так, — сказал Кирпиков и сел.
Пока он бежал домой, пока распрягал мерина, он уговорил себя не пороть горячку. «Невестка, — подумал ой—, она и тут подтакалась, она и тут…»
— А ты, дура, — спросил он, — отдала? Ты, безмозглая, ходила по домам, меня позорила. На это у тебя ума хватило. Ум у тебя в два пальца. Муж не пьет, не курит, мало?! — Он посидел, обвел взглядом чисто прибранную теплую избу. — Забирай свои хунды-мунды и катись к своей невестке.
— Убей, не поеду. Выгони, ты сильней. — Варвара чуть не плакала. Муж сидел мрачно и неподвижно, и слеза В голосе не пронимала его. Тогда Варвара пошла в наступление: — Не имеешь права выгонять, дом на мне записан.
На ком был записан дом, они оба не знали, но Варвара знала закон — человеку без жилья нельзя. Но и это не прошибло Кирпикова. Он достал с полатей дощатый чемодан-сундук. В чемодан полетели платья, туфли (одна пара), полушалок, халат. Комкая халат, Кирпиков поглядел на Варвару, в чем она. Она была в халате.
— Расплодились, — сказал он о халатах. А по адресу зимнего пальто заметил: — В руках понесешь.
Варвара причитала:
— Только стали жить, детей на ноги поставили, нет, давай людей смешить. Не надо мне ничего, не складывай, голая уйду, будто я о них деньги спрашивала, сами суют.
— Не брала бы. — Кирпиков не забыл про мыло и полотенце, а последней снял и положил икону.
То, что Кирпиков подал голос, поощрило Варвару.
— Суют! На порог подкидывали… Да много ли и денег-то было, да чего и стоят нынешни-то деньги…
Чемодан не закрывался. Кирпиков думал, что из него выкинуть.
— Больше не деньгами, а вином приносили.
— Где? — спросил Кирпиков, отодвигая чемодан.
Птицей полетела Варвара в чулан и стала носить бутылки. Набралось изрядно, далеко за десяток. Бутылки светлого стекла хрустально сверкали, темного — отливали лазурью.
— Богатство.
Муж снял с гвоздя караульную берданку, взвел ударник.
— Стреляй, — сказала Варвара, — ни в чем я не виноватая.
— Отойди.
Прицелился в батарею бутылок. Щелкнул боек. Осечка.
— Люди сбегутся, — сказала Варвара.
Вторая осечка. Сменил патрон. Снова осечка.
