Всплывали некоторые сны, которые оставляли ощущение жизни, хоть ни лиц, ни событий Катя ни разу не сумела перенести в свое дневное существование. Сохранялось лишь сожаление о том, что все главное, самое важное только снится ей. Однажды она читала книгу, в которой так и говорилось: «Все самое лучшее случается с нами во сне…» Тогда Катя согласилась с этим, ведь книга попалась ей не так давно, в эпоху после Арни. А теперь выяснялось, что это лучшее на самом деле было в ее жизни до того, как они оба показали, как слабы…
Катя не могла не спрашивать себя, что же будет, если Арни вновь окажется слабее какой-то женщины, которая его захочет. И отвечала себе: ее мир также рухнет. Наверное, тогда она уже задохнется под обломками… Не Феникс же она, чтобы возрождаться снова и снова. И нет никакой уверенности, что этого не случится.
«И все же я ищу его». – Она шептала это, не делая каких-либо выводов, которые всегда – от ума. А сердце чаще всего живет наперекор всем выводам. Потому даже великие теории устаревают, а истории любви волнуют и через тысячу лет.
Ей все хотелось представить, каким был город, когда они жили вместе… Замечала ли она тогда, как смешно проседают от тепла сугробы, выпячивая подбородки? Арни не мог пройти мимо такого… Кате так мучительно хотелось вспомнить, что она, забываясь, сжимала пальцами голову, будто внешнее усилие могло помочь.
Обернувшись на ходу, Катя увидела желтые стены Политехнического института и попыталась догадаться: «Это Наташа мне сказала, что он там учился? Или я вспомнила?»
Сверкающая коробушка их магазина выросла перед ней неожиданно, будто сидевший под землей мастер-стеклодув выпустил ее на поверхность одним движением легких. Катя в растерянности остановилась и спросила себя: «А почему я иду именно к ней? Даже если это она сделала… Разве она может знать, где Арни сейчас, для меня ведь это главное… Почему так темно? Ведь еще только половина пятого. Она должна быть здесь…»
В глаза по-прежнему лезли посторонние подробности, которые неожиданным образом оказывались причастными к тому, что Катя еще никак не могла оформить в слова. Она увидела по-осеннему шелестевший среди зимы сибирский клен, не желавший расставаться с давно засохшими «парашютиками». И подумала: «Вот как надо держаться за свое прошлое». А поскользнувшись на присыпанном снегом ледяном пятне, сказала: «Каждый может оступиться». Это не звучало укоризной самой себе, тем более Катя вовсе не была уверена, что точно так же не ушла бы из жизни Арни, если б вновь не вовремя ворвалась бы в его комнату и увидела… Но она не помнила этой боли.
Тихонько зайдя в магазин, Катя удивилась тому, что никого нет в зале. Заглянув за перегородку, где флористки обычно пили кофе, она и там не обнаружила ни одной живой души. «Вот это новость! – Ее тревога обрела новый оттенок. – Куда все могли так разом исчезнуть?»
В ней остро откликнулось: так же, как Арни. Отгоняя нелепые страхи, выползшие из когда-то прочитанных романов Кинга, она чуть ли не на цыпочках подобралась к кабинету и открыла дверь. Искусно вырезанное лицо директора не выразило испуга, но что-то в нем дрогнуло, и Катя сразу поняла: она.
– Я отпустила девочек, – сказала Лилия Сергеевна. – Я чувствовала, что ты придешь.
– Вот я и пришла. – Катя с досадой подумала, что ответ был довольно глупым. Рассердившись, она выкрикнула то, о чем не собиралась спрашивать сразу: – Где Арни?
– У меня.
– У вас?!
Катя давала слово держать себя в руках, но дыхания не хватило – сердце опять провалилось, утянув его за собой. Та незаконченная, но кое-как уже сложившаяся картинка их настоящего, которую Катя наспех составила, мгновенно распалась. Теперь она даже не знала, о чем спрашивать.
– Он живет у меня, – повторила директор, не делая акцента ни на одном слове, но Катя услышала «живет».
– Понятно, – сказала она, хотя не понимала вообще ничего.
– Не думаю.
Усмешка уже не задела. Катя чувствовала себя омертвевшей настолько, что эта новая обида только безболезненно чиркнула по поверхности.
– Я могу с ним поговорить?
– Если он в состоянии…
– То есть как?
– У него запой. Не надо объяснять, что это такое?
– Понимаете, если сегодня он… Сегодня пятое. – Катя говорила так путано, что сама перестала себя понимать.
Директор встала из-за стола:
– Ах да. День вашего бракосочетания. Значит, вы передумали? – Она сдула что-то невидимое с новой икебаны.
– Да, – только и сказала она.
– Что это у вас с руками? Да что вы? Думаете, я мечтаю, чтоб вы скончались прямо у меня в кабинете? Пойдемте, – вдруг решила директор. – Конечно, вы должны поговорить.
Двигаясь тихо, как заговорщики, и не произнося больше ни слова, они везде погасили свет и проверили двери. Катя подождала у выхода, пока Лилия Сергеевна оденется, и удивилась, когда та вышла с непокрытой головой.
– Там холодно…
– Я же на машине. Ну, пойдемте.
Катя прислушалась, как подозрительно «сбоило» сердце, и взмолилась: «Держись! Не сдавайся…»
Пока прогревался мотор, Лилия Сергеевна сказала, пристально глядя перед собой через лобовое стекло:
