Заявила – и как отрезала. Даже душевная её подруга Настя, усомнившаяся в посулах вербовщика, не могла убедить Шуру не покидать родного дома. А у меня и вовсе потяжелело на сердце: еще бы, самые значимые мои авторитеты – Кольша и Шура, у которых я многому научился и которым во многом подражал, оказывались в далеких от меня краях. С отъездом Шуры окончательно обрывалась нить не только близкого родства, но и струнка душевного созвучия. Один я оставался с матушкой и дедом на дальнейших подвижках по жизни. Жалко было не только Шуру, пускавшуюся в неведомые, чужие для нас края, но и себя, и мать с дедом: как не крути, как не прикидывай, а на их плечи ложилось больше дел и хлопот. Но что складывалось – то складывалось, не изменить.
На проводы собрались у нас: Настя с Любой – Мокой, да Федюха Сусляков с Васиком Вдовиным – все их молодежное звено по дойке, ну, и, конечно, все мы. Дед верховодил, подал даже каждому, исключая меня, водки (по махонькому), в кружке. А меня заставил играть на балалайке. Под её треньканье и танцевали, и песни пели. У деда даже глаза повлажнели, а матушка вытирала слезинки платком.
– Самое главное, – напутствовал дед Шуру с Любой, – держать себя в узде, ни в какие там сомнительные гулянья не подаваться, а если и доведется веселиться, так без лишних шашней…
Дед говорил, а я, зажав балалайку под локтем и не играя, чтобы не мешать его словам, представлял море, пароходы, огромные сети с рыбой, бравых моряков и наших девчат среди них… Истинных-то знаний о морской рыбалке и рыбозаводах у меня еще не имелось – вот и рисовал я те картинки, которые шли в воображение как бы сами собой.
А на другой день мы проводили Шуру в дальнюю дорогу.
Разбудил меня непонятный рокот за оградой. Приподняв занавеску над полатями, я прислушался – никакого рокота. «Показалось со сна», – решил я, и хотел было еще поваляться – не так уж поздно было, но дверь в избу распахнулась и дед позвал:
– Вставай-ка, малый, к тебе серьезные люди приехали.
«Какие люди? Что такого я сделал, чтобы они мной заинтересовались». Даже сердечко застучало чаще.
Ополоснул лицо холодной водой и на улицу. За оградой дед с матушкой и незнакомец в военной форме. Рядом с ним – мотоцикл с коляской. Такой я видел у охотников, приезжавших весной из города пострелять уток. «“Харлей” немецкий, трофейный», – определил тогда тот мотоцикл Ван Ваныч, отвечая на уроке на наше общее любопытство. И вот он – «харлей» у наших ворот. Даже одно слово – трофейный, вызывало легкое смятение с потайным интересом, а внушительный вид мотоцикла и вовсе накатывал подобострастный озноб. А тут еще военный в форме. Кто? Что? Сжался я в тревожном неведении, подошел, робея.
Военный окинул меня быстрым взглядом.
– Это и есть Леонид Венцов?
– Он самый. – Дед кивнул.
– На тебя, Леонид, пришла разнарядка из областного военкомата: надо ехать в Москву – поступать в Суворовское училище. Что ты на это скажешь?
Я и вовсе оторопел: «Меня в Москву?!» Вмиг нарисовались: Кремль, башни со звездами, зубчатые стены… Заманчиво, радостно. Но, взглянув на матушку и перехватив ее печальный взгляд, я замешкался. А военный ждал ответа, смотрел спокойно, внимательно.
– Поедешь ты в Москву не один – двое вас таких в нашем районе, – смял он затянувшееся ожидание, – я буду сопровождающим. Проезд – бесплатный и в училище полное государственное довольствие. Пока будешь учиться по школьной программе, а после, при должной успеваемости и хорошем окончании среднего образования, направят в какое-нибудь военное училище осваивать военную профессию, по выбору, станешь офицером, как твой отец, а там и, возможно, академия, генеральские погоны… – Слушал я военного, и дух захватывало от обвальной перспективы. «Это в Москву, столицу, да еще и на полное обеспечение!» Душа так и взыграла, забились в переплясе радужные мысли, сломали и мою робость, и мое минутное колебание.
– Я согласен! – сфонтанировало у меня.
– Ну вот, видите. – Военный взглянул на матушку. – А вы отрезаете звездный путь вашему сыну.
– Из нашей голодухи и навоза, – поддержал военного и дед, – да в такое довольство – это, как из грязи да в князи.
Я понял, что среди взрослых уже состоялся разговор по поводу отправки меня в Суворовское училище, и матушка была против этого.
– Сам сложил голову на чужой стороне и этого хотите забрать!
– Да поймите вы правильно: государство заботится о сиротах войны, берет их на свое полное и бесплатное воспитание. И не всех, а пока только детей погибших офицеров, и то выборочно. Вы будите иметь возможность один раз в год приезжать к сыну в Москву по бесплатному проезду, и он, во время каникул, тоже может бесплатно ездить домой. В чем вопрос – не пойму! Вам такая возможность выпадает – увидеть своего сына на завидном жизненном пути, а вы упираетесь.
– Голова будет на месте и тут выучится. В отличниках вон ходит.
– Вот и хорошо, что в отличниках, – нам такие и нужны сейчас.
Защекотало мне душу от реальных возможностей, потянуло в угар светлых надежд.
