– А вот Никита Михалев был женат на Гороховой Матрене, – продолжил дед раскручивать свои воспоминания. – Матрена сильно болела. А к этому времени умер её брат, женатый на Акулине Федюниной, и Никита запал на Акулину – была она высокая и стройная, красивая женщина. И однажды, когда никого из ребятишек не было дома, Никита вытащил жену на снег и ушел, а когда вернулся – под ней уже и снег до земли протаял. Внес он её в избу и сказал в народе, что в беспамятстве она была и выбежала на улицу да и упала в снег. Болезнь и обострилась, и вскорости баба умерла. Её мать допытывалась еще у живой: «Скажи, дочь, ты помнишь, как всё было», – будто бы кто-то видел, как Никита её на снег вытаскивал. «Я всё помню, – ответила она, – но нас Господь Бог рассудит»…
После смерти жены Никита сошелся с Акулиной – у неё было две дочери, и у него четверо сыновей. Но недолго они миловались: поехал Никита в город на базар и умер там неизвестно отчего. «Бог его наказал за жену», – говорили. – Дед умолк и снова покосился на меня. – Такие вот дела бывают по жизни – разумей, а теперь давай катить до дома нашу колымагу…
В раздумьях, в высушивающей работе подвяла и моя душевная боль, ровнее, хотя и беспокойнее из-за духоты, стали сны, реже воспоминания, а лето катилось к увяданию.
Подпирал август, и я решил снова съездить в город, разузнать о экзаменах. В приемный день я пошел в сельсовет к Хрипатому за справкой о местожительстве, необходимой при поступлении в любое учебное заведение, и заметил тетку Дарью, Катюхину мать, идущую мне навстречу уже из сельсовета. Дрогнуло сердце, зыркнул я глазами: куда бы нырнуть, чтобы не встретиться, и как специально – ни переулка, ни пустыря, ни распахнутой ограды. Поздоровался, приостановился, не узнав прежней, шутливо-озорной тетки, и она приостановилась, подняв глаза, опущенные в раздумье, слабо повела откинутой рукой:
– Ты в совет?
Я кивнул.
– Чего?
– За справкой. В город собираюсь, учиться.
– Злой Хрипатый. Я тоже за справкой ходила. Хочу перебраться к сестре, в Иртышский район…
Я молчал, отводя взгляд от ее прищуренных глаз.
– Туда я Катеньку отвезла. Не жить же нам в раздельности.
– Насовсем, что ли? – осиливая тугой комок горечи, поднявшийся к горлу, вымолвил я.
– А как? Тут теперь житья не дадут. – Тетка Дарья вдруг съежилась. Крутые ее плечи дрогнули, лицо сморщилось, быстрые капельки слез побежали по щекам. И такая жалость тиснула сердце, что в носу засвербело, и я едва не посунулся к разрыдавшейся женщине, чтобы как-то ее утешить. Слов для этого у меня не находилось, да и вряд ли бы нашлось – слишком велика была разница в возрасте и в жизненном опыте.
– Не плачьте, – только и вымолвил я с сердечным проникновением и тихо пошел дальше, и возможно иных слов и не ждала от меня тетка Дарья, как-то быстро вскинула голову и тоже заторопилась не оглядываясь.
Лиза не Лиза сидела за столом в приемной: коса завитая в баранку на затылке, высоко, чопорно; лицо хотя и юное, но с каким-то едва уловимым налетом взрослости; грудастая, большая и крепкая, она выглядела явно старше своих семнадцати лет. Почти ровесница мне, всего-то на три месяца постарше, а возьми же – интеллигентная дама и все тут.
Не надолго потеплели ее глаза, как я объявился у порога, и тут же задернулись немотой официальности.
– Там? – поздоровавшись, кивнул я на кабинет председателя.
Лиза молча поднялась, высокая, на крепких ногах, и шагнула к широким дверям.
Я остановился, окидывая взглядом большой, заваленный бумагами стол, ничуть не тревожась.
– Заходи, – выскользнув из-за двери, махнула рукой Лиза.
Хрипатый сидел за огромным, по нашим понятиям, столом, спиной в угол, вскинул голову в зализанных волосах с тупым и коротким подбородком и, не ответив на мое приветствие, буркнул:
– Чего тебе?
По его интонации, вопросу, я понял, что не даст он мне никакой справки, и сердце как упало. Стараясь держать крепость в голосе, я стал объяснять причину прихода. Маленькие, почти бесцветные глаза сельского главы и партийного секретаря будто ощупывали меня, так едко давил его взгляд.
– Ясно, – Хрипатый махнул рукой, – дальше можешь не объяснять. Не дам я тебе справку. Если всех начнем отпускать, кто будет в колхозе работать? Хлеб выращивать, коров доить, скот пасти, старики?..
Слушал я его, и слабая надежда на добрый исход, где-то еще таившаяся до этого в глубине сознания, уходила.
Глаза Хрипатого, вроде выцветшие, вдруг потемнели, расширились слегка раскосые еще больше закосили. Глаза не человека – волка, и даже холодок тронул мою хребтину.
– Не имеете права не пускать учиться, – все же не падал я духом.
– Тебе предлагали учиться – ты кочевряжился, а право у нас у всех одно – строить коммунизм, и мы не остановимся ни перед чем, чтобы достичь этой цели…
И тут, как оборвалось у меня что-то в душе, зауросило, попер и я нахрапом:
– Своих в ФЗУ отправляйте, как подрастут, а строить коммунизм скорее цель, чем право. И право учиться законом дано.
– Ишь ты, законник! – вовсе выпучил глаза Хрипатый. – Ты у меня будешь законы искать на скотоферме, в навозной яме!..
