Мне показалось, что из подпола вот-вот вылезет тот, кого испугалась Настя, и будто током обожгло меня с головы до ног. Я кинулся к порогу и столкнулся там с Шурой и Мокой, Пашей и Зоей. Ибо то же самое, или близкое к тому, почувствовали и они и себе кинулись за валенками и одеждой. Мы сбились в общей куче, толкая друг друга, не видя ничего, кроме разнокалиберных и разномастных валенок. Настя, с широко распахнутыми глазами и бледным лицом, опережая нас, проворно схватила тужурку и, раздетая, выскочила за двери. Кто-то из девчонок упал, споткнувшись в этой кутерьме, закрыл собой обувь, кто-то закричал.
Как я нашел и надел свои новые валенки, трудно объяснить, но выскочил за дверь не последним. Кажется, Мока еще барахталась, путаясь в одежде, и даже почудилось, что ее держит кто-то, похожий на бьющуюся по стенам тень, принявшую какие-то определенные формы.
В темной и длинной пристройке, пока я бежал, все время кто-то толкался, путался под ногами, и удивительно, как я не поймал лбом одну из многочисленных подпорок.
За калиткой в лицо мягко забили летящие снежинки, и я, немного одумавшись, побежал медленнее, ориентируясь на тусклые огоньки домов по другому порядку улицы – почти не видных из-за падающего снега.
Тихий снег, широкая, хотя и малозаметная улица, обозначенная твердой дорогой, огоньки с серыми пятнами надворных построек успокоили, вернули из ненормального, болезненного состояния, в действительность, реальней мир. Я пробежал еще немного и пошел шагом, оглядываясь. Происшедшее сразу как-то отодвинулось от меня, отошло, вытесненное вначале удивлением, а потом и досадой: было и стыдно и смешно.
– Вылупили глаза, как овечки, – услышал я Пашин голос. Он отделился от чьего-то плетня и шагнул ко мне, – чуть не подавили друг друга. И мы с тобой поддались ихнему страху. Еле одумался. Надо было бы остаться да поглядеть, что дальше будет.
– Даже не знаю, как это получилось. Мока еще там, я видел, как она дергалась.
– Да ну? – Паша остановился. – Вернемся – глянем что и как?!
Страх прошел, и любопытство, жажда докопаться до истины, дойти, как говорят, до точки, вновь загорелись в душе.
– Пошли!
Но не успели мы сделать и десяток шагов, как навстречу нам, припадая на одну ногу, вывернулась из бурана Мока. «Не отхватил ли ей кто-то часть ноги?» – прошибла меня несуразная мысль.
– Где девчонки? – крикнула она каким-то срывающимся голосом. Испуга, однако, в ней не было, да и само поведение Моки: неторопливый, прихрамывающий шаг – не походило на поведение пострадавшего от нечистого духа человека.
– А я почем знаю, – приглядываясь к ней, ответил Паша, – они, может, с испугу в другую сторону махнули, за деревню. Еще и заплутаются в буране.
– Пим мой кто-то надел, этот еле напялила – ногу давит. – Она качнула ногой.
– А мы думали, тебя там нечистый пожевал, выручать собрались.
– Настя, дура, испугалась чего-то или психанула.
– Может, не дура? Вон сколько времени в подполе сидела, а потом оттуда, как из пушки. Даже крышку одолела поднять.
– Девчон-кии! – заорала Мока. – Где вы-ыы?.. – Голос ее утонул в буране. Во дворах вдруг залаяли собаки, и снова стало жутковато.
– Будет теперь орать, собак тревожить, – серчал Паша. – Говорил тебе – не стоит с девчонками связываться. Пойдем лучше к нам, поиграем.
И мы понеслись в буранную круговерть.
Потянулись короткие, похожие друг на друга, ничем не примечательные дни, перемежающиеся то крутыми морозами, которые насквозь прошивали мою старую одежонку пока я, сберегая лицо от обморожения, шел из школы до дома, то шальными вьюгами, выплескивающими такое количество снега, что мы с дедом после затишья дня два-три вывозили его в огород.
