Мы смотрели ему вслед молча: я – с чувством легкой грусти и осознанием невосполнимой потери, Паша, вероятнее всего, так же.
Паша застал меня в дровнике: я укладывал в поленницу наколотые дрова и не заметил, как друг махнул через плетень.
– Пойдем за утятиной, – крикнул он.
– За какой утятиной? – не понял я его горячности. – У тебя что – ружье появилось?
– А мы без ружья. Ребята вон на береговых плесах хлопунцов хлещут.
– Что еще за хлопунцы? – Я придержал поднятое полено.
– Да утиный молодняк. Они уже полностью оперились, а летать еще не могут, что те грачата.
– Где ж ты поймаешь утенка на воде? Они же шустрее шустрого.
– Их и ловить не надо – всё просто. – Паша усмехнулся. – Они как раз сейчас, к вечеру, начнут из камышей на плесы выплывать – разную там мошкару и семена ряски склевывать. Мы их там и застанем. В общем, объяснять долго, увидишь, что и как. Пошли, а то опоздаем!
Ну как не поверить закадычному другу! И я, крикнув деду, что отлучусь ненадолго, выскочил вместе с Пашей за ограду.
– Погодь чуток, – Паша придержал меня, – надо хлысты взять. Я их, как к тебе идти, вырубил и под плетень положил.
– Что за хлысты? И зачем?
– Узнаешь, – Паша подмигнул, – не торопись.
Под плетнем лежали длинные, вроде удочек, ивовые прутья. Забрав их, мы двинулись к озеру.
Огромное солнце облило неистовым светом всё приозерье, золотя травы и маковки камышей, заслонявшие зеркально светящийся плес. У куста чернобыльника мы сняли штаны и полуобнаженные двинулись к берегу. Мягко запружинил прибрежный мох, по щиколотку охватывая погружавшиеся в него босые ноги. Теплая водичка плеснулась на пальцы. Больше и больше. Я не сводил взгляда с идущего впереди Паши, точь-в-точь копируя все его движения. Вот он пригнулся, раздвигая руками реденький береговой камыш. Видно стало и весь размах мелководья, и множество плавающих на нем уток.
– Бежим! – скомандовал Паша, и мы вмиг вынеслись из зарослей на открытую воду.
Несколько утиных выводков оказались совсем близко от нас.
Паша дико заорал и хлестанул пару раз прутом по воде. Что тут поднялось! Напуганные нашим мгновенным появлением и резкими хлопками, похожими на выстрелы, все летающие птицы заметались над водой, а хлопунцы, далеко отплывшие от спасительных камышей, поныряли в густоту ряски.
Паша, подняв прут, остановился и стал оглядываться. Я принял ту же позу, пока еще ничего не понимая. Несколько напряженных мгновений, и из воды в разных местах стали выпучиваться блестящие от влаги кудельки водорослей. Не трудно было догадаться, что под ними затаились вынырнувшие хлопунцы.
Высоко поднимая ноги, чтобы не плескать воду, Паша стал подкрадываться к одной из таких куделек. Я наблюдал.
Приблизившись к ней шагов на пять, Паша со всего размаха хлестанул по той ряске прутом, и из под неё вывернулся вверх брюшком хлопунец. Он еще трепыхался, когда Паша схватил его. Утенок был уже со взрослую птицу, полностью оперенный, лишь на крыльях у него торчали синеватые перьевые трубки с кисточками пуха на концах.
– Есть один! – похвастался Паша и хотел еще что-то сказать, но я уже всё понял и начал скрадывать ближнего ко мне утенка.
Удар по воде – и всполох досады: хлопок хлыстом пришелся чуть левее зеленого бугорка. Хлопунец сразу же нырнул и ушел под водой куда-то в сторону.
– По-стариковски получилось, – заметил мою неудачу Паша, – резче надо и точнее. Пробуй еще…
Мир для меня сфокусировался на этих маленьких кудельках из водных трав – и звуки, и свет были бессильны перед острым мигом возможного овладения добычей. Еще две-три неудачи и дело наладилось, пошло…
К заходу солнца, к тому времени, когда возвращалось с пастбища наше единоличное стадо коров и нужно было встречать истомленную за день скотину, у нас с Пашей было чуть меньше дюжины хлопунцов на двоих.
И что удивительно: наши ли былые удачи в охоте с Кольшей, редкие ли успехи в ребячьих поисках мясного приварка к нашему пропитанию – сгладили мои налетные чувства жалости, и даже к убитым хлопунцам я относился, как к желанной добыче, так необходимой нам в столь нелегкое время.
Перво-наперво, что нас всколыхнуло в самом начале учебного года, это появление нового директора школы и нового классного руководителя. Директриса – Анна Степановна, и наш классный руководитель – Екатерина Дмитриевна, были из эвакуированных ленинградцев и уехали домой вместе со всеми. Новый директор оказался из своих, деревенских, фронтовик, списанный из армии по кому-то ранению, звали его Иван Иванович Сусальников (позже, в разговоре учеников – просто Ван Ваныч). А классным руководителем стал тот безрукий танкист, что рассказывал нам про танковые бои – Михаил Михайлович Соснов (заглазно, для сокращения – Мих Мих), то же наш однодеревенщик.
Раньше я сидел за партой с Мишкой Кособоковым. Но после того памятного сева мы как-то сблизились с Антохой Михеевым. Он и плюхнулся со мной рядом с первым звонком.
Мих Мих, читая наши фамилии в журнале, пристально рассматривал каждого и, закончив список, поднялся.
