– Это Разуваев отблагодетельствовал, – хмурясь, пояснил мне дома дед. – Урожай был слабый – чуть ли не всё зерно пришлось в план государству сдать – людям крохи достались. А как зиму пережить с таким запасом? Вот он и решил, в довесок к заработанному на трудодни зерну, хлопкового жмыха выписать – с расчетом, что его можно будет добавлять в пшеничную муку и печь хлеб, экономя таким образом. Многие и начали ужиматься по этому совету сразу, а жмых оказался не очищенным, с ватными хлопьями. Их не то что человек – скотина не переварит. Нам вон тоже три мешка жмыха досталось. Будем толочь в ступе и на два раза просеивать через мелкое сито, чтобы не забивать животы ватой.
– А может, без него обойдемся? – тихонько возразил я, уже боясь такого хлеба.
– Вряд ли, – дед покачал головой, – муки у нас немного осталось, и той пшеницы, что перемелем, тоже маловато, а выживать как-то надо…
Он еще что-то говорил, а мне вспомнились румяные булки, которые матушка вытаскивала из печи и раскладывала на чистые рушники вдоль лавки, а после опрыскивала их колодезной водой через сито и закрывала на некоторое время такими же рушниками. Аромат печеного хлеба заполнял всю избу, вызывая острое желание отщипнуть от любой булки кусочек на пробу, и матушка иногда отрезала мне самую румяную часть горбушки – и как сладок был этот хлеб! А ведь было это всего каких-нибудь пару лет назад – недавно и давно – тяжелое время растянулось до зыбкой виртуальности.
Дел осенью по хозяйству не перечесть: тут и картошку надо выкопать и перетащить в подпол и погреб, и сено свезти с лесных полян в сенник, и дров заготовить на зиму… И все на себе: на горбу, да в оглоблях на тележке. Добро, что дед, предвидя такое положение, сделал одноколку с небольшими оглоблями и шлею для коровы сшил – дрова и сено на себе не потянуть.
Закрутились, завязали в трудовой напор накатившиеся заботы, сгладили остроту горькой утраты, неотъемлемо осевшей в глубине души. Потянулись угарные, похожие друг на друга дни.
А осень катилась и катилась к ненастью, к нудным дождям и снегу.
Потянулись звездными ночами косяки крикливых казарок к югу. Табуны уток замотались над озером. Но еще не было холода, еще держалось слабое тепло. Еще пасли скотину в полях и по опушкам лесных отъемов.
По воскресеньям, когда и я, и Шура не учились, дед наладился возить на тележке из леса сухой валежник. Сам он впрягался в оглобли, а мы с Шурой подпирали возок сзади.
В один из дней мы припозднились и вывернули к последнему повороту дороги в виду деревни, в то время когда с пастбищ погнали домой скотину. Еще не совсем «до ручки» дошли сельчане, еще остались кое у кого коровы и овцы.
Разномастная отара переходила перед нами дорогу, и дед остановился. Овчар, парнишка лет пятнадцати, шел сзади стада и по привычке покрикивал на овец, двигающихся тихо и понуро.
И вдруг четыре серых зверя вымахнули из придорожного леса наперерез стаду. Овцы сразу же остановились и сгрудились.
– Волки! – выкрикнул дед, и мне обнесло спину легким ознобом.
Миг, и овцы в диком испуге, наседая друг на друга, валом, кинулись с дороги в поле, но самый крупный волк бросился им наперерез и, поймав за шею первого барана, свалил его на землю. Остальные закружили стадо в живую спираль, с лету хватая крайних овечек. С яростью, на какую способны только звери, волки рвали им шеи, бока, животы, выворачивая одним махом горло, ребра, потроха. Пыль, кровь, отчаянное блеянье, крики пастушонка, топот…
Дед быстро схватил с тележки толстую палку и побежал к отаре. Мы с Шурой за ним, что-то крича. И уже не озноб, а страх сжимал моё сердце, и бежал я за дедом с непроизвольной отрешенностью.
Волки, заметив нас, один за другим скрылись в том же лесу, откуда и выскочили. И все стадо с необычной скоростью, на какую только способна овца, устремилось к деревне.
С полдесятка овец еще билось в предсмертных конвульсиях, кровавя пыль, а еще несколько лежало неподвижно.
Подросток бегал от одного животного к другому и открыто навзрыд плакал. Мы остановились возле ближней к нам овцы. Грудная клетка у нее была разорвана, и в прореху виднелось бьющееся сердце.
– Вот наглое зверье! – Дед был взволнован. – Среди бела дня, возле деревни!
Подбежал пастушонок. Размазывая по лицу грязные от пыли слезы, он залепетал:
– Вы видели, видели! Я не виноват!
– Видели, не плач, – ободрил его дед. – Любой здесь ничего бы не сделал…
Не реальным казалось мне происшедшее. Как в полусне глядел я на поверженных овец, на близкие дома, вдоль широко распахнутой улицы, на оголенные от листвы лесочки у околицы и холодел от мысли, что волки так же могут ворваться и в деревню. Жутковатые образы вообразились, тиснули сердце. Я хотел сказать про свои опасения деду, но из ближнего переулка показались бегущие к нам люди, вспугнули тревожные мысли, посветлело на душе, и отлетели в небытие тени наплывного страха.
