Луна ощерилась, ухмыляется ртутным светом. Ясно видно фигуру с топором, и фейерверк раскаленных стальных брызг – дж-ж-ж! Камень крутится и целует топор – дж-ж-ж! – искры всполохами. Дж-ж-ж! – металл по металлу мерзко. Дж-ж-ж! – ледяная улыбка. Дж-ж-ж!!! – как заведенная. Пальцем по лезвию для пробы – дзынь! – и снова – дж-ж-ж! Маруся выпрямляется во весь свой росток и со всего маху одним ударом по тачке – хрясь! – щепки в стороны! Молча разворачивается и уходит во тьму.
Утром Иван приплелся с покалеченной тележкой. А Маня? Маня нежная, услужливая, спокойная. О ночном происшествии ни словом, ни взглядом. Тишь, гладь да Божья благодать!
А шалопутную Раиску с той ночи больше не видели…
Трельяж – это вам не грильяж! Хотя как сказать. Приятность несусветная и то, и другое.
Приволок Иван тот подарок к полуночи. Дети спали. Маруся по хозяйству задержалась, носок штопала. (Носок – он в то время еще каким хозяйством был, ценным.) Натянула на граненый стакан и чинила пятку суровыми нитками. Пята отчего-то завсегда слабое место, исторически сложилось.
Блохин сперва зашел сам, хитро улыбаясь, руки затекшие мнет.
– Мань, я тут… того… подарок тебе. – Выскочил за дверь и занес тяжелый деревянный щит. – Во-от… Закрой глаза!
Водрузил осторожно на комод и развернул створки, как книжку-раскладушку.
Маруся глянула, ахнула и оторопела:
– Купил?!.
– Не-е… – хохотнул, – сменял.
И тут она заметила, что он не в сапогах, а в каких-то драных чеботах.
– Какой же ты у меня дурачок!
Подскочила к милому, привстала на цыпочки, дотянулась до щеки – чмок! Обняла крепко-крепко. Слезами измочила рубаху.
Три зеркала ручной работы, соединенные шарнирами, без единого скола, почти без пузырьков. О таком сокровище и не мечтала. Почему? Потому, что не видела никогда…
Не в привычке было рассматривать себя так ясно, подробно, со всех сторон. Вон гляди ж ты, гулька на макушке растрепалась, шпилька вылезла. Поправить. Уши какие-то маленькие, оттянула в стороны, сережки б в них! Губы в трубочку – раз, щеки надула – два, подмигнула левым глазом, потом правым… Зы-зы-зы – выставила зубки…
Он стоял, голодный, уставший, и улыбался…
Она, не отрываясь от зеркала:
– И чего ты меня любишь? Я совсем некрасивая… Кулема какая-то… Смотри: нос-купорос, глазки-замазки, губы-вареники… Ой! А я тебя вижу! Ку-ку! И с той стороны вижу! И с этой! А меня тут пять. Иди скорее, глянь, глянь! А вот так – меня вообще сто человек!
– Принимай, Маня, трофей! – гаркнуло раскатисто.
Маня вскрикнула от неожиданности, столкнула вазу с розами, вода шлепнулась и разлужилась, хорошо – фарфор уцелел.
Ванька стоял, выпятив грудь колесом, улыбка аккордеоном, зубы в ряд, до коренных. Вся запыленная фигура обвешана добычей: две лисьи шкурки, хвост серый, похоже, волчий, на поясе – жирный улар4. В руках что-то странное. Не то зверюга скрюченная, не то охапка веток, не то спицы длиннющие, пестрые.
– Ай! Шалопутный! Куда, куда?! – замахала мокрой тряпкой. Сияя радостью: «вернулся!», зачастила: – Ще полы не домыла! Такой грязнюка, и в комнату мытую прёсься! Дитя дитем – вывозился-то как! Ступай, ступай во двор, я щас, токма у порога притру. Ну вот, наляпал!
Во дворе Иван гордо раскладывал подстреленную дичь.
Маруся – дочу на руки и к охотнику. Иван – обстоятельно и с любовью:
– А вот, Маруся, гуляли мы с товарищем по берегу Чаткала5. Смотри, кого я подстрелил. Думаешь, это кто?
– Ой, мамочки родныя, чудище какое! – присела, чтоб разглядеть подробно.
На земле лежало то, что Ванька в руках держал. Из комка мягкой шерсти торчали иглы, длинные в полметра, будто спицы, какими коврики вяжут. А там, где хвосту быть, – волосы толстые, грубой щеткой топорщатся. А на той волосне – шишки-вздутия, навроде бус.
Ванька скосил глаза, губы трубочкой и вполне серьезно:
– Это, Маня, чертенок. В старого целил, из винтаря дуплетом дал, но тот, опытный ловкач, утикал. А этот, молодой, глупый, зазевался, я ему под хвост и вдарил. Вот шкуру спустил, тебе привез.
Марусенька вскрикнула, всплеснула руками:
– Ирод! Чего же ты наделал?! Теперича на доме беда! Не простит его папаня, тьфу, тьфу, тьфу, не всуе помянут будет, смерти бесового отродья. Ах ты ж, Господи! Матерь Божья! Беда! Беда!
Она так уморительно причитала, так искренне пугано вращала мокрыми глазищами, так дрожала осиновым листом, что Ванька, шельмец, не выдержал и расхохотался.
Марья ресницами – хлоп-хлоп – сбрехал?!.
И-их! Подхватила бадью с водой – стояла для полива. И наперевес с ведром – за Иваном. Тот увертывается, гогочет: «Не догонишь, не догонишь!» Через палисадник, на улицу. Она за ним, не отстает. Искупаю, кричит, сейчас мозги-то промою! Взвизгнула и окатила казачка с ног до головы. Зачерпнула еще с арыка:
– Я тебя, враля этакого, достану! Я тебя до кишок промою!
Ванька у колонки притормозил, рычаг повернул, ладонью раструб прижал, и струей в Маруську. Она в него плещет, он в нее хлещет! Свист, писк, улюлюканье!… Генка припрыгивает, тоже мокрее мокрого. Капает с волос, с подбородка, течет по ногам, в тапках хлюпает, с подола струится – водная кутерьма!