Перес немедленно потребовал, чтобы время пользования лебедкой, отведенное его группе, было увеличено вдвое. Он хотел на каждой станции, кроме драги, опускать фотокамеру. Наши матросы-аквалангисты безропотно работали на лебедке в любое время суток. Спуск и подъем океанографических приборов — нуднейшее занятие для матросов кораблей, где царит кастовый дух, где ученые обедают и спорят отдельно ото всех. На «Калипсо» исследователи сидят за столом вместе с матросами, и те не стесняются расспрашивать их. После десяти лет сотрудничества с учеными многие калипсяне стали неплохими подручными биологов и недурно разбираются в подводной геологии.
Подводные пловцы добывают ученым достаточно полные коллекции в верхней, двухсотфутовой зоне, но дальше мы зависим от всяких подвесных приспособлений, которые причиняют нам немало мучений. Океанографы (дай им Бог здоровья!) — слепые нищие, ковыляющие на костылях из тросов. Все, что в наших возможностях — иногда бросить случайную монетку познания в их ладонь. Ведь мы сами бродим вслепую в этом мире чудес.
Вот уже двадцать лет я пытаюсь избавиться от тросов и линей в подводных исследованиях. Акваланг позволил отказаться от воздушного шланга и сигнального конца, к которым привязан обычный водолаз, и «Калипсо» была оборудована как площадка для подводных пловцов. На смену подвешенным батисферам пришли независимые батискафы, и я всячески поддерживал развитие новой конструкции. И уговаривал океанографов перейти на приборы, свободно погружающиеся и автоматически возвращающиеся из пучины.
Когда я получил «Калипсо», на ней была только одна якорная лебедка и катушка фортепьянной проволоки для замера глубины. Для подъема археологических находок и швартовки пришлось поставить вторую лебедку. Это был ненадежный, сильно потрепанный одноцилиндровый дизель, который мы по фамилии изготовителя называли «ломбардини». Чтобы завести его, мы бросали в цилиндр горящие сигареты и отскакивали в сторону, меж тем как два героя крутили ручку. «Ломбардини» долго изрыгал облака жирного черного дыма, разгоняя людей, прежде чем начать работать.
Потом пришли ученые и принесли с собой свои драги и иные подвесные снаряды. Мощность «ломбардини» оказалась недостаточной, и мы выбросили его, а взамен поставили электролебедку. Но гидрологи потребовали себе персональную лебедку. И в итоге каждый раз, как «Калипсо» становилась зимой на ремонт, на палубе появлялись все новые лебедки и бухты троса; одновременно увеличивалась осадка судна. Из врага тросов я незаметно превратился в их раба. Главным правонарушителем был Гарольд Эджертон — он изготовлял все более хитроумные глубоководные камеры, против которых я не мог устоять.
Как-то летом он явился на «Калипсо» с огромными мотками блестящего белого линя из нейлона. Линь был меньше четверти дюйма толщиной, а длиной три мили.
— Сдается мне, это будет получше стальной проволоки, — сказал он. — Нейлон почти ничего не весит в воде. А этот к тому же покрыт воском, так что у него положительная плавучесть. Прочность на разрыв полторы тысячи фунтов, эластичность — около двадцати процентов.
Испытывая синтетический линь у мыса Матапан (Греция), мы опускали на нем глубоководные камеры, даже использовали его как якорный трос для катера в точке, где под килем было четырнадцать тысяч футов. И тут родилась смелая мысль: что, если сделать из нейлона якорный трос для «Калипсо»? Бросим якорь на большой глубине и сможем, не сходя с места, получить сотни снимков, которые расскажут нам, что происходит на определенном участке. Вдруг нам удастся подсмотреть загадочных обитателей морского дна…
Мы рассчитали прочность, толщину и упругость нейлонового якорного тросика длиной шесть миль и сдали заказ одной фабрике в Новой Англии. Каждая ступень длиной в тысячу шестьсот ярдов была окрашена в другой цвет; это помогало следить, сколько вытравлено.
И вот настал самый постыдный для меня день в моей войне с тросами. Стоя на пристани в Абиджане (Берег Слоновой Кости), я смотрел, в какое чучело превращается моя изящная белая «Калипсо». Что нос, что корма — сплошная путаница блоков, проволоки и кожаных ремней, с помощью которых наматывали на тяжелые барабаны шестимильный разноцветный трос. Не корабль, а прядильная фабрика! Мы готовились бросить якорь на рекордной глубине.
«Калипсо» вышла к самой большой в экваториальной части Атлантического океана впадине Романш. Ее глубина двадцать пять тысяч футов, ширина несколько миль; открыта она в 1883 году французским гидрографическим судном «Романш». От побережья Африки до впадины восемьсот миль, но мы не очень полагались на карту, потому что в этих широтах экваториальный облачный пояс затрудняет определение места по небесным светилам. И мы, идя ко впадине, приготовились не один день прощупывать дно эхолотом.
