Помимо романов об индейцах, начитанный Рональд любил киргизского писателя Чингиза Айтматова. Особенно ему запала в душу повесть про буланого иноходца «Прощай, Гульсары!».
С тех пор немец заходил в кафешку каждый день – пока Гюльзара не объяснила ему, что она – женщина простая. Дружить с ним готова, но замуж пойдет только за местного. А он здесь навсегда останется чужаком.
– И верно, чужак, – поддакнул коротко бритый ногаец, уписывавший плов за соседним столиком. – Взял в аренду нашу ногайскую землю в соседнем селе. Сад делать собрался. Обнес забором, обмотал проволокой. А деревенские издавна там овец гоняли. Нет чтоб ему с ними поладить. Он заноситься стал. Так ребята ему забор и разломали. Чтобы отарам не мешал. Пришлось ему уехать в Терекли-Мектеб.
– Хороший Рональд мужик, – вздохнула Гюльзара. – Я бы ему помогла, но он гордый. После того разговора даже не здоровается. И женился почти сразу. Оно и к лучшему. Жена и теща без него бы пропали. А я сама справляюсь, мне помощники не нужны. Это моя земля. Ногайцев по всему миру раскидало, в Турции их больше миллиона живет. А все же лучше нашей степи, нашей полыни, нашей пыли ничего нет. Любой ногаец тебе это скажет.
– Владимир, ты – культурный человек. Как ты терпишь такую жизнь? Здесь же феодальный строй! Я десять лет живу с ногайкой и знаю – она мыслит средневеково. Тут все против меня. Соседи злословят. Теща командует женой. Но хуже всего индюки. Летом всюду пыль, а у меня в огороде – оазис, капельное орошение. Так эти твари перелетают через забор и ломают побеги. Овощи их тянут как магнит, я не могу защищаться!
– Какой же ты протестант, – покачал головой фотограф, разливая водку по стаканам.
– Я коммунист! – возразил Рональд, но Владимир только отмахнулся:
– Все коммунисты – протестанты. У вас, немцев, это в крови, будь вы хоть трижды атеистами. Вечно пытаетесь переделать мир. Ну, за встречу.
Рональд сердито опрокинул рюмку, сморщился и закусил.
– Я вырос там, где люди стремились к лучшему. В ГДР у меня были государственные амбиции, а сейчас я вечно вчерашний. Наши братья с Запада пришли как оккупанты. Я погиб, мне пришлось уехать. Думал, Россия, моя большая любовь, поможет. Но и здесь нет цивилизации. Я привык работать, и меня за это не уважают. Никто не хочет трудиться, все хотят быть начальниками. А начальники здесь не работают. На это заместители есть. Спасти Россию может только немец. Но он слишком слабый, миленький, его зарежут.
Фотограф с аппетитом доел колбаску, раскурил новую сигарету и затянулся, щурясь от удовольствия.
– Как ты можешь быть довольным? – не унимался Рональд. – Ты не хуже меня понимаешь, что этот мир плох, но не хочешь его исправить. Я воюю со злом, избегаю его, а ты далеко не идешь, ты неподвижный!
Владимир отщипнул кусочек сыра, задумчиво прожевал и ответил:
– Это все забавы для протестантов. Мы, тенгрианцы, не изводим себя несовершенством мироздания. Вселенная большая, ее по красивым полочкам не расставишь. Хочешь перемен – измени себя.
– Но я могу быть полезен этому народу! Если мне дадут работать, я разбогатею. Тогда многие пойдут за мной, и всем станет лучше. А вместо этого я чищу огороды и воюю с индюками.
– Твоя беда в том, что ты всех учишь. С индейцами не получилось – взялся за ногайцев. Не жди, что мы станем такими же Рональдами. Всего сто лет назад мы в кибитках жили. И ушли от них подальше, чем нынешние немцы – от кайзеровской Германии. Никогда не строили – а теперь полюбили строительство. Наверстываем упущенное. Все тут будет как надо, всех мы догоним и все поймем. Ты только подожди. Лет эдак двести или триста.
Они еще спорили, но уже стемнело, и дом наполнялся картежниками. В центре фотостудии поставили столик, обтянутый сукном почти зеленого цвета. «Из пальто подруги», – загадочно пояснил Владимир, но в детали вдаваться не стал.
Вскоре сельский механик, а по совместительству – гений преферанса, скрестив на стуле босые ноги, яростно швырял карты на стол, любитель советовать – такие бывают на любой игре – подсаживался поочередно ко всем игрокам, а Володя невозмутимо курил сигарету за сигаретой.
– С кем вы играете? – картинно восклицал советчик после очередной победы механика. – Это ж куркуль, настоящий куркуль!
И тут же нашептывал сладострастно:
– Говори вслепую, в карты не смотри!
Механик то и дело переходил на ногайский. В длинных тирадах слышалось единственное понятное слово «кирдык». Со стены за нами задумчиво следили красивая черно-белая армянка, ногайская актриса в блестящей шапке и бледная Венера Милосская – в брежневские времена подруга из райкома раздобыла путевку на двоих и съездила с Володей во Францию: «Ходили по дегустационным подвалам провинции Шампань, дегустировали Moёt & Chandon, и все – по комсомольской линии!» Я хотел было уточнить, не от этой ли подруги осталась обивка на столике, но не стал.
– Кушай курдюк! От курдюка отрыжка приятная.
– Кто играет семь бубен…
– Я на мели сижу, а продавщица в кредит не дает. Что делать? Взял двигатель из гаража и сдал на металлолом. За полчаса пропил, зато хорошо стало…