Дмитрий Трунов в книге «Дагестанские умельцы» рассказывает о легендарном «американце» Магомеде Юсупове, прославившем унцукульские изделия на двух континентах. Этот предприимчивый адъютант командира Дагестанского конного полка сперва торговал в Тифлисе, но этого ему показалось мало. В 1897 году он отправился в Европу и быстро наладил поставки во Францию и в Британию. Через семь лет Магомед вместе с помощниками и вовсе уехал в далекую Америку. На выставке в Сент-Луисе за колоритными горцами в папахах и черкесках ходили толпы зевак. Рассказывают, что как-то раз в Вашингтоне один унцукулец впервые увидел живого крокодила. От удивления он разинул рот, и расписная трубка упала в бассейн прямо перед рылом хищной твари. К восхищению случайных зрителей, аварец бесстрашно спрыгнул вниз и спас любимую носогрейку. На родину артельщики вернулись лишь десять лет спустя и еще долго развлекали соседей невероятными историями о дальних странах. Сколько в этих байках правды, а сколько – буйной кавказской фантазии, мы вряд ли узнаем, зато известно, что спустя полвека, в 1958 году, достойные наследники Магомеда Юсупова взяли на Всемирной выставке в Брюсселе серебряную медаль с отчеканенным писающим мальчиком. В Москве же с работой унцукульских мастеров легко познакомиться в Историческом музее. Там на столе В.И. Ленина стоит подарок дагестанцев вождю революции – чернильница из абрикосового дерева с мельхиоровой насечкой. Видимо, она показалась Ильичу более удобной, чем воспетая Зощенко непроливашка из хлебного мякиша.
– Э, брат. Какие мы умельцы! Настоящие мастера давно ушли. Остались – так, типа меня, – смущенно машет рукой Гусейн Гасанов. Он работает с унцукульской насечкой почти сорок лет. – Мне самому стыдно, когда меня называют мастером. Да, я делаю то же, что и они, но у стариков были другие руки и другой опыт. Это были люди творчества. Чуть что не так, орали на молодых: «Не позорь нас!» Они беспокоились не о работе испорченной, а о своем имени. Куда их только не приглашали! А меня – так, по мелочи: в Турцию, в Оман… Тридцать четыре дня я у арабов провел, общаясь с мастерами-рукоприкладниками. Даже больше, чем планировалось. У них деревьев мало, вот они и не понимали, как можно с древесиной такое вытворять…
Гудит мотор, сладко пахнет лесная груша. Ароматные опилки охватывают Гусейна, словно снежная буря.
– Что ты нам говоришь? – любовно спрашивает мастер у болванки, зажатой в токарном станке. – Продолжать или хватит?
Детские огромные глаза влажно светятся на темном морщинистом лице, словно солярные знаки на унцукульской вазе. Он склоняет коротко стриженную голову к деревяшке и вдруг кивает, будто она ему и вправду шепотом подсказала правильное решение. Дерево в Унцукуле используют вкусное, плодовое: груша, абрикос, боярышник, орех… Ветви прочного кизила почти неотличимы от красного дерева, но слишком тонки, так что годятся лишь на трости. К счастью, спрос на них не слабеет с позапрошлого века, только на смену модникам-офицерам пришли мусульмане, по примеру арабов считающие, что солидный человек должен опираться на палку.
– В нашем искусстве трость – как хлеб, – говорит Гусейн. – Она всегда нужна.
Вечные ценности здесь делают целыми наборами, по 15–20 штук. Поштучно мастерят хиты нашего времени: вазы и всевозможные подарки: для чиновников – с двуглавыми орлами, для имамов – с сурами Корана или 99 именами Аллаха. Один джигит даже заказал унцукульский узор для пистолетной кобуры.
Когда болванка шепчет мастеру, что уже готова, он высвобождает ее из тисков и оставляет отдыхать – порой на несколько месяцев, закапывая в опилки. Когда она высохнет, на нее наносят карандашом схему будущего орнамента. Его элементы – «улица», «птичий след», «мышиный хвост» – так же уникальны, как и сам местный промысел.
Процесс насечки выглядит просто – линии и точки рисунка прочерчиваются штихелем. В надрез аккуратно вставляется кончик мельхиоровой ленты, в наколы помещают куски проволоки. Все они тут же отрезаются кусачками и забиваются особым молоточком. Отдельно высверливают отверстия для круглых вставок, которые бережно хранятся в пластиковом пузырьке из-под лекарств. Их укрепляют особыми проволочками и клеем. Вот и всё. Осталось повторить эту операцию десятки тысяч раз, не забывая порой погружать штихель в воск, и узор готов. Говорят, что качественная роспись одной трости требует 35 тысяч движений. Трудится вся семья мастера – и жена, и дети. Готовые изделия шлифуют, покрывают темным лаком и подвешивают в особой комнате. Парящие в воздухе под странными углами трости, кинжалы и вазы напоминают картины сюрреалистов.
– Когда я был школьником, фабрика была рядом, за окном, – говорит Гусейн. – Как последний звонок отзвенел, сразу пришел туда. Ничего не умел, но было интересно. Директор тогда строгий был, сторонних на работу вообще не брал. Даже корреспондентам снимать запрещал. А сейчас таких, как я, всего двое осталось. Второй еще постарше будет…