Случалось, Лопухина, ища развлечений, устраивала у себя вечеринки. Молодежь танцевала, играла в фанты, и государь любил издали следить за оживлением своей любимицы. Ее лицо розовело, глаза сверкали, пышные уста улыбались, и она казалась олицетворением молодости, здоровья и красоты. Государь любовался ею, и как сердце Саула смягчала игра Давида, так его сердце смягчалось при виде этой девушки.
Да, уже одно отношение его к Лопухиной характеризовало натуру Павла Петровича как высоко поэтическую и нежную. Таким он и был в действительности: нежным, великодушным, впечатлительным; но его ужасная молодость среди постоянного страха, его юность и зрелость среди унижений сделали его подозрительным и необузданным в гневе. С твердыми нравственными принципами, с суровым пониманием долга, Павел был страшен для изнеженных вельмож Екатерины, и клевета очернила его память. Он умер непонятым, и по сие время его личность окружена таинственностью. Но мало – помалу истина выступает наружу, и потомству все симпатичнее и милее делается образ императора Павла.
Граф Рибопьер надел зеленый камзол, выпустил брыжжи и, прикрыв свои красивые волосы напудренным париком, явился к Лопухиной, едва часовая стрелка показала пять часов вечера. Он обычно входил без доклада и застал Анну Петровну за пяльцами. Она подняла голову и, ласково улыбнувшись ему, весело сказала:
– А, мой паж! Что нового?
– Нового? – шутливо ответил граф, целуя ее руки. – Я сам!
– Как это?
– Я вчера чуть не был убит разбойниками!
– Ах! Maman! – закричала Анна Петровна. – Идите сюда. Нашего Пьера чуть вчера не убили!
– Как это, батюшка? – выплывая из ближней комнаты, пропела сама Лопухина, высокая, красивая женщина лет сорока пяти, тщательно скрывавшая свой возраст и молодившаяся.
Граф поспешно поцеловал ее руки и начал свой рассказ:
– Извольте видеть: возвращался я вчера ввечеру от Григория Орлова и шел ни о чем не думая… И вдруг меня схватывают сзади чьи‑то руки. Я оглянулся. Двое!.. – И граф очень живо передал свою борьбу, отчаяние и, наконец, спасение. – И знаете, кто спас меня? – спросил он.
– Ну, кто же его знает? – ответила Лопухина. – Хожалый, что ли?
– Нет! А вы как думаете, кто?
– Ноги? – улыбнулась Анна Петровна.
– И тоже нет! – Граф сделал паузу и ответил: – Живой мертвец!
Лопухина – мать даже отшатнулась.
– С нами крестная сила! – воскликнула она. – Упырь! Зачем вы нас пугаете?
– Это – сущая правда! – улыбнулся Рибопьер. – Вы послушайте, какая история!
То, что рассказал Рибопьер, действительно изумило обеих женщин.
– Ах, как это забавно! – воскликнула Анна Петровна, однако граф грустно покачал головой и заметил:
– Это ужасно грустно!
– Почему грустно?
– Помилуйте! Мой спаситель живой, а числится мертвецом. У него было имущество – его отобрал брат, якобы по наследству; у него невеста, и ни один священник не венчает его. Наконец, он не может нигде жить! – И граф с жаром передал свою беседу с несчастным Брыковым.
На лице Анны Петровны выразилось сострадание.
– Бедный! – сказала она.
– Да! – подтвердил граф и окончил: – Я дал ему слово, что буду просить вас за него. Вы сумеете заступиться за него!
– Хорошо! Я скажу про него государю! Где он живет?
Граф приник к руке Лопухиной и потом подал ей записку с его адресом.
– Хорошо! – повторила она, пряча записку за корсаж. – Жизнь за жизнь!
Граф благодарно взглянул на нее.
В маленький зал стали собираться гости. В этот день Анна Петровна устраивала вечеринку запросто. Приехала графиня Кутайсова с дочерью и с ними граф Зубов, приехали братья Орловы, графиня Ростопчина, дочери Палена и Обрезкова, и скоро комнаты наполнились блестящими гостями. Сам Лопухин, почтенный сенатор, повел гостей в свои апартаменты играть в бостон, многие дамы сели играть в лото, а молодежь, с Анной Петровной во главе, начала танцы.
Бал был в разгаре, когда приехал государь. Он не любил смущать веселье своей любимицы и, по установленному обычаю, тихо прошел через полуосвещенный коридор, спальню и будуар в крошечный кабинет Анны Петровны. Отсюда были видны зал и танцующие. Государь сел в глубокое кресло, раздвинул портьеру и стал смотреть на оживленные танцы.
Танцевали вальс. Под ритмические звуки музыки пары проносились одна за другою, кружась, крепко прижавшись друг к другу. Оголенные плечи красавиц сверкали в воздухе. Государь видел разгоряченные лица, полуоткрытые уста, горящие взоры и… вдруг нахмурился и вздрогнул. Его взор устремился к Лопухиной. Она танцевала с молодым Рибопьером и, по – видимому, отдавалась танцу со всем увлечением. Что‑то вакхическое было в ее лице, грудь дышала прерывисто. Ловкий Рибопьер обнял ее, и они кружились, что‑то шепча друг другу.
«Мерзость!» – мелькнуло в уме государя, и ему вдруг стал омерзителен этот танец вальс, как пляска вакханок, все движения показались ему полными вожделения и страсти; он с отвращением наморщился и обернулся.
В дверях недвижно стоял ординарец. – – Самого и Обрезкова! – тихо сказал государь, резко вставая со стула, и быстро пошел по коридору к дверям.
