– До поры терпит, как и я! Ты думаешь, я позволю тебе дурь разводить? А? Чтобы он нас отсюда взашей погнал? А? То‑то! Так брось ломаться!
– Немножко еще! – умоляла Маша и отдаляла страшный день то мнимой болезнью, то хитростью.
Кроме Марфы, вокруг нее не было никого, с кем она могла бы поделиться своими страданиями и слезами. Да и Марфа, сочувствуя ей по – своему, мало приносила ей утешения.
– Ну, и чего плачешь? – говорила она. – Все по Семену Павловичу. Да коли помер он!
– Няня, ведь это только по бумагам; он жив!
– Говорите! Слышь, по царскому указу! А ты знаешь: Бог на небе, а царь на земле. Значит, и есть твой Сенюшка упокойник, Царство ему небесное! – И старуха крестилась.
– Что ты! Что ты! – с ужасом восклицала несчастная девушка.
– А то! Недаром я седьмой десяток живу, тоже знаю. Говорят – помер, и верь, верь и не порти глаз своих! Что в слезах‑то? Смотри, исхудала вся! Щепа – щепой! Право, ну!.. А ты лучше иди себе за Дмитрия Власьевича. Чего еще? Барин богатый, угодья всякие и тебя любит…
– Замолчи! – шептала Маша. – Ты не в уме. Это все не его; это ворованное, чужое! И я не люблю его…
– И – и, матушка, стерпится – слюбится! А лучше нешто, коли волоком поволокут?
Маша в ужасе закрывала лицо руками, падала на постель и плача говорила:
– Уйди от меня! Уйди!..
Она была совершенно одинока, и все ее утешение было в слезах и молитве. Она молила о чуде: отвратить от нее страшную любовь и вернуть к ней любимого.
А время шло, и требования отца становились все настойчивее.
Тогда Маша в отчаянии написала письмо Брыкову и переслала его к Ермолину тайком через верного Павла.
«Убегу, повешусь, но не отдамся этому злодею», – думала она, и это решение несколько успокоило ее.
А Дмитрий, потеряв надежду пробудить в ее сердце любовь, решил действовать напролом и грубо сказал Федулову:
– Вы уж постарайтесь уломать ее. Чтобы через месяц и свадьбу делать!
– Да хоть завтра, – ухмыляясь ответил старик, – ведь она так только, а сама рада – радешенька!
– Ну, теперь мне это все равно. Я говорю: через месяц.
Погруженный в печальное раздумье, Семен Павлович сидел в аглицком трактире, безучастно смотря на игравших на бильярде, как вдруг услышал над собою оклик: «А, мой счастливый партнер!» – и увидел стройного офицера конного полка. Он вспомнил, что против него он играл так счастливо у Грекова, и радушно поздоровался с ним.
– Левитицкий! – назвал себя офицер. – А вы, кажется, Брыков и считаетесь умерш…
Семен Павлович рукой остановил его на полуслове и горько улыбнулся.
– Да, – ответил он, – считаюсь и, кажется, не выберусь из этого проклятого счета.
– Э, что вы горюете! Вам везет! Ну да, ну да!.. В карты обыграли. Виолу похитили и вдобавок ускользнули, а мы все, как куры в ощип!.. Ха – ха – ха! Кстати, вы обедали?
– Нет!
– Отлично, пообедаем вместе. Я вижу, вам необходимо рассеяться, и я развлеку вас. Петр, – крикнул Левитицкий лакею, – два обеда. – И заговорил снова: – Здесь отлично кормят и дешево. Посидим здесь, разопьем бутылочку и проедем с вами в манеж» Магия».
– Это еще что?
– Сюда всего на неделю приехал Петр Магия, замечательный ездок; он показывает такие экзерсиции. Чудеса!..
Брыков совершенно не знал, куда девать свое время, и согласился провести его с Левитицким.
– Будете довольны, – сказал офицер, – а потом, если захотите, к одной прелестнице поедем. У нее и карты…
– Ну, этого я не сделаю. Для меня это очень опасно. Ведь я хлопотать приехал, а не шалить.
– Ах, да! – припомнил офицер и прибавил: – А жаль!
Лакей подал обед, и они оба стали есть, на время прервав беседу. Голодному Брыкову показалось все очень вкусным; он похвалил, офицер кивнул в знак согласия и прибавил:
– При этом дешево! Государь следит решительно за всем и, узнав, что здесь обедают офицеры, пожелал узнать и цены. Обеды были по рублю, но он приказал давать их по полтине! Теперь выпьем?
Брыков позвал лакея потребовал шампанского. Левитицкий говорил без устали, и Семен Павлович был доволен этим: его собеседник не заставлял его даже отвечать и не мешал ему думать о своих неудачах.
