— Я помню, как они с аттестатами бежали из Гомбори до самого Уалхоха, чтобы сдать последний экзамен у Бибо, а потом действовать по велению Ее величества совести. Так и сказал Хадо: «По велению Ее величества совести!» Тогда-то я и подарила Таму вот этот… Глупо все, глупо! Таму любил шутить: «Эту благословенную машину потому и люблю, что она с аппетитом уплетает куски». Если бы не Таму и не работа, наверное, не пережил бы Хадо смерть своего отца, а сейчас не знаю, что его спасет! После этого рокового дня во мне вспыхнула какая-то ярость. Я не могла равнодушно смотреть на дерево, послужившее плахой для Таму… Хотела выплеснуть на него зло. Потом догадалась: моя ярость похожа на злость собаки, которая грызет камень, брошенный в нее путником… Я убедилась, что хотела убить живой обелиск, живую летопись Бибо… Хадо вам говорил неправду, он ехал не в Телави, он не хотел присутствовать при гибели старого дуба. Стальной уаиг Таймураза молчит, и Заур молчит.
— Стальной уаиг Таймураза не может молчать, так хочет Бибо!
У Асинет вспыхнули глаза.
— Тогда должен умереть старый дуб, так предусмотрено проектом Заура.
— Вам вместе с Хадо надо сделать то, чего не успел Таймураз.
— А что будет с обелиском?
— Обелиск должен жить.
— Но тогда должна умереть дорога!
— И дорога оживет… и ты не будешь ходить на свидание с мертвым, чтобы не снился всадник в черной сутане.
Она сжалась в комок.
— Где Хадо? Вы не видели Хадо или Заура?.. Их ищет Бибо.
— Хадо сказал, что он придет к даде и старому дубу, чтобы изменить проект Заура.
Асинет полоснула меня своими черными глазами:
— Как вы сказали?
— В счет непредусмотренных работ Хадо будет сидеть за рулем самосвала днем и ночью… чтобы спасти дуб.
— Этот не отступит! Скажите, Миха, — Асинет первый раз обратилась ко мне по имени, — а где пройдет дорога?
— Это решите вы с Зауром и Хадо.
— С Зауром и Хадо?
— Да, с Зауром и Хадо.
Лицо Асинет осветила улыбка…
Спустя год я получил телеграмму из аула Уалхох:
«Заканчиваю дела, не предусмотренные проектом строительства дороги. Срочно приезжай. Заур».
Я разыскал свою дорожную сумку.
За новым мостом через Иорскую дамбу, в конце аула, дорога изогнулась, как тетива, в ее дуге по-прежнему стоял старый дуб с мозолистым стволом. Он гордо взирал на Иорскую долину и высокую гору Иально, что возвышалась над ним. «Эх вы, строители, не могли свалить одно трухлявое дерево!» — бормотал недовольно шофер, ловко управлявший машиной. Но что мне недовольство одного человека!
Мальчишки, встретившие меня у родника, сообщили: сегодня у бабушки Кудухон и Бибо праздник: женятся Асинет и Заур.
Я кинулся искать Хадо, и, когда застал закрытым деревянный дом старого Кимыца, на сердце стало тоскливо. Я тупо смотрел на большой ржавый замок, висевший на ветхих дверях. «Дядя Миха, он уехал не навсегда. Он вернется в отцовский дом!» — кричали мне в ухо дети, ходившие за мной. Из общего гама детворы я узнал, что Хадо уехал на целину, даже не повидавшись с Асинет и Зауром.
Уехал этот странный человек и унес в сердце тоску, которую он скрывал от всех. Не обмолвился о ней и я, потому что знаю: такие люди, как Хадо, эту тоску будут скрывать всю жизнь, но не станут соперничать с мертвыми.
Перевод
От свидетелей тех событий остались в живых бабушка Марико, дядя Иорам и Дзеран.
Безмятежным сном детства растаял в наплывах моей памяти Арчил. Я застал лишь его коня Дзерана, которого мать Арчила, Марико, чуть свет водила к реке. Марико и по сей день оплакивает Арчила, а Дзеран после него никому не разрешает седлать себя. Так говорят у нас в ауле.
Я изумлялся: если Дзеран никого не подпускает к себе, то как же Марико водит его на водопой оседланным? Мне хотелось заглянуть в огромные продолговатые глаза Дзерана и увидеть там неутихающую боль, но я не осмеливался. Наши семьи в ауле считались кровниками. Встречаться с бабушкой Марико нам не разрешал адат. Мне запрещалось ступать на глянцевитую дорожку Арчилова двора, играть в чижика с сыном Арчила — Гоги.
А я все-таки заглядывал иногда на запретный двор, где сияли в нежно-розовом цвету ароматные ветки акаций. Мы играли с Гоги в чижика, потому что этого хотелось нам обоим.
Недавно я неожиданно повстречал бабушку Марико и Дзерана и подумал, что годы все же сломили их обоих. Обычно навостренные маленькие уши Дзерана теперь опустились, будто листья сливы, высохшие на солнце. Конь, как всегда, без уздечки покорно шел за старухой.
Так повторялось каждый день.
Я чувствовал, что бабушка Марико упрекает весь аул в смерти сына. Но при чем здесь я? А Дзеран? Бывало, прискачет к нашему дому и с ржанием бьет передними копытами, разбрызгивая землю, пока мать моя, Нанион, ни сунет ему в рот кусок сахара… Теперь Дзеран обо всем забыл, отводит черные бездонные глаза куда-то в сторону.
Чем я провинился перед бабушкой Марико или Дзераном?
