— Гриш, кто-то сообщает Ларисе Сергеевне новости раньше, чем я сам о них узнаю. Я хочу, чтобы ты нашел этого человека. Или эту контору. Или эту машину. Чем бы это ни было.
— Я попробую, но мне придется установить оборудование на территории особняка Ларисы Сергеевны.
— Нет, она не позволит. Придумай, как это сделать удаленно. По поводу взрыва я понял.
— Если кто-то возьмет на себя ответственность, то хорошо. Но если в течение трех дней будет тихо, то сочтут личной инициативой. А личная инициатива одного из клонов, девяносто девять процентов которых работает на опасных производствах и с опасными веществами выльется «Живому проекту»…
— Не продолжай. Я все понимаю.
— Ты не приедешь в офис сегодня?
— Не собирался. Пришли мне запись. И спасибо за оперативность… в моем личном запросе.
— Ты про парня Гороян? Это было несложно. Только теперь по той же ниточке, но в обратную сторону пойдет его руководство, и тогда парню пиши «пропало». Если ты планируешь что-то предпринять, лучше поторопиться.
— Я понял. Если у тебя есть время и возможность, подчисть за ним и выкупи долг на «Живой проект». Обратись к Федору.
— Что?!
— Ты услышал и понял правильно. Сделай это для меня, пожалуйста.
— Хорошо… — глухо, с неохотой ответил начальник СБ, — отбой.
— Что-то еще? — Люда стояла против света, и Михаил видел лишь ее силуэт.
— Ты не хочешь этого знать.
— Да, не хочу. И ушла, чтобы не знать.
— Прости, — вздохнул Михаил. Он не видел лица женщины. Перед ним в ярком свете в обрамлении мягких волн спадающих на пол и подобранных массивным шнуром тяжелых штор стоял лишь абрис… образ человека, на поддержку которого он имел право рассчитывать, но не имел права причинять ей ту же боль, что испытывал сам. Они в равной степени любили LPI, но разделившая их пропасть стала очевидна: Людмила уже ушла.
Пройдя в прихожую, Михаил накинул пальто и, не прощаясь, ушел.
Вася ждал распоряжений, но президент молчал. Он смотрел в окошко на высокий темно-коричневый железный забор, отделяющий частную территорию его бывшего секретаря от улицы. Нужно было двигаться, что-то делать, но Михаил не мог решить куда и не находил причин зачем.
— Какой сегодня день?
— Одиннадцатое октября, Михаил Юрьевич, — отозвался Вася, — вторник.
Он сидел, задумчиво глядя на забор, или сквозь него — не видя преград. Он пытался вернуть свои мысли к происходящему вокруг, но картина распадалась, словно великолепный антикварный витраж, разноцветные осколки которого поодиночке оказывались бессмысленными стекляшками.
Через минут десять или чуть больше Михаил вернулся в дом Людмилы. Она стояла в проходе в гостиную, будто все это время ждала его возвращения, следя за ним в окно.
— Почему я?
— Что?
— Твое признание… твое предложение… — Михаил прикоснулся ко лбу, его скулы горели, — твоя просьба потешила мое самолюбие, и я не спросил, почему ты выбрала меня, — пояснил он свой вопрос. — Если тебе не нужны деньги Королевых, не нужно имя и положение, не нужен я как человек, как мужчина… что именно для тебя представляет ценность?
Она развернулась и скрылась в комнате. Михаил прошел за ней. Людмила встала вполоборота к окну, и Миша продолжил самостоятельно отрезать уже обдуманные причины:
— Я вряд ли буду хоть сколько-то хорошим отцом, потому что моя жизнь — LPI. Я не так умен, как даже наши общие знакомые… и характер у меня не самый мягкий. Я тиран, самодур и даже ты меня боишься. Ты мало что можешь от меня получить, даже если бы я хотел отдать тебе все, что у меня осталось. Я много могу, но не сдвинусь с места, если не увижу резона сделать шаг. Судя по происходящему вокруг, я просто неудачник и, похоже, иду прямиком под каток. Я загибаюсь от усталости, и даже мои клонированные органы погибли прошлой ночью вместе со всеми сотами на складе LPC. Что именно ты оценила столь высоко?
Людмила, слушавшая его монолог со вниманием и изумлением, мягко улыбнулась и повернулась к нему всем корпусом. Когда женщина заговорила, Михаил догадался, что она поняла вопрос сразу, и ответ был готов еще до того, как вопрос был задан.
— Твое нежелание страдать.
Михаил нахмурился, а потом с недоверием попросил пояснений.
— Впервые я поняла это пять лет назад, когда умер Юрий Николаевич. Ты сказал Петру… когда он пытался…
— Кто-то должен работать, пока все убиты горем. Пока люди страдают, кто-то должен их кормить.
— Ты помнишь? — удивилась женщина.
— У меня другие ассоциации с тем днем, но я помню все, что происходило.
