Эти двое всегда смотрелись странно и никогда не гармонировали друг с другом. Теперь же, разделенные порогом, они предстали парадоксально разными существами. Михаил в своем темно-сером пальто прямого покроя, строгий и деловой, всегда собранный и уверенный в себе, держащий на сильных плечах это морозное утро и тишину просыпающегося города, надежды, ненависть и зависть миллионов обывателей и жизни сотен тысяч сотрудников и клонов, подыскивал правильные слова для жилистого полуголого амбала со спутанными длинными волосами и вечно прилепленными к лицу иночами. Петр смотрел на главу международной корпорации с высоты своего двухметрового роста, совершенно не догадываясь о своей ценности.
— Как Ольга?
— Тебе исправно доносят.
— Нет… я не слежу…
Петр демонстративно усмехнулся.
— Я имею в виду, что не слежу за тем, что именно доносят — времени нет.
— Будет лучше, если она перестанет тебя заботить.
Петр подумал, что Михаил нахмурился в ответ на его глухую угрозу. Неумение старого друга отпускать людей было хорошо ему знакомо. Обладай Кудасов хоть чуточкой прозорливости, он разглядел бы в визите Михаила признание и разгадал бы истинные намерения и чувства гостя. Но страх, что болезненная привязанность Ольги может оказаться взаимной, застлала Петьке глаза.
— Не надо так со мной, Петь…
— Что, я потерял эксклюзивное право на…
Петр оборвал фразу, когда Михаил развернулся, чтобы уйти. Его бесила сила, превращающая унижение Михаила в подаяние, и своя собственная готовность вернуть все на круги своя. Он не знал, как его задержать и зло крикнул:
— Зачем ты приехал?!
Михаил остановился. Он говорил очень тихо и для осипшего голоса стали преградой даже три метра, разделившие их:
— Узнать как вы… и позвать тебя обратно…
— Я не вернусь!
— Так я и не зову.
Петр стоял и смотрел на садящегося в машину друга, на выезжающую за ворота машину, на закрывающуюся створку… стоял и не чувствовал холода, душимый беспомощностью.
— Что он хотел? — по ступенькам спускалась Ольга.
— Спроси сама!
— Он приехал к тебе спозаранку, и ты не узнал, зачем?
Петр с чувством захлопнул дверь и уставился на подругу.
— Вы как дети, ей богу! Вернись к нему, Петь! Или ты меня возненавидишь.
— Не пори чушь, — бросил Петр зло и направился на кухню.
— Я всегда была лишней между вами! — крикнула Ольга вдогонку, заставив Петра поднять лицо. — Лучше бы вы были геями!
Она не поняла, что за звук издал Петр, и поморщилась от накатившей тошноты. Несколько секунд спустя Ольга услышала тихий стон, скорее похожий на плач, чем на смех. Спустившись на кухню, она так и не поняла, смеется ли Петр на самом деле. Осушив стакан воды, женщина вышла.
Через пятнадцать минут, предупредив, что подъедет к завтраку, Михаил зашел в дом матери.
— Он здесь?
— Нет, — ответила Лариса Сергеевна, принимая объятия сына, — улетел вчера вечером. У тебя голос совсем пропал… зачем ты вышел?
— Я ездил к Петру.
— Зачем ты вышел из дома, Миша? Ты же совсем свалишься! Ты болен!
— Я ездил к Петру…
Лариса Сергеевна замерла, вглядываясь в сына и пытаясь понять, какой смысл должна прочесть в этом признании.
— Вы… поговорили?
— Он не готов к разговорам. Напоишь меня кофе?
— Катя!
— Завтрак на столе, Лариса Сергеевна! — послышался из динамика невозмутимый голос Кати.
Они сидели в просторной столовой за накрытым краешком длинного стола. За окном постепенно светало, не привнося в это утро ни света, ни теплоты. Михаил пытался отвлечься от разговора с Петром и аукциона, но мысли о работе ускользали.
— Ты же был в клинике?
— Да, — бездумно и быстро соврал Михаил.
— Тебе нужно отдохнуть, Миша.
— Дам, мам… уеду куда-нибудь на Новый год.
— Один?
Михаил поднял взгляд и заметил в руке матери чашечку с напитком: ядовитой смесью ароматизатора, красителя и подсластителя, составляющей вполне правдоподобную иллюзию кофе.
— Вероятно.
— Миша, взгляни на свой круг, неужели там нет…
— Мама! С чего ты взяла, что я собираюсь обсуждать свою личную жизнь?
— Но почему нет? Мне больно узнавать из сети о твоих интрижках, почему ты не…
— Тебе больно? — появившаяся во взгляде Михаила ирония ничуть не обидела Ларису Сергеевну. Она привычно отвела взгляд к окну, а Михаил отглотнул коричневой жижи.
— Тебе неуютно, мама, оттого что не все аспекты моей жизни у тебя под контролем. И ты прекрасно знаешь, сколь мало правды можно почерпнуть из новостей. Если ты хочешь знать что-то конкретное, спроси прямо. Я так устал от этих шарад.
— Но ты ничего не рассказываешь!
— Никогда не рассказывал, — напомнил Михаил и добавил, достав из кармана пачку сигарет и положив рядом с чашкой, — А ты не спрашивала.
— С тобой всегда было трудно.
— Яблоко от яблони не далеко падает, мама.
— Как же ты груб! Неудивительно, что ни одна женщина не может тебя вынести!
Михаил подставил кулак под подбородок, демонстрируя внимание и не скрывая улыбку. Судя по всему, он сделал правильный выбор, навестив мать в это утро. Подавленность и угнетенность таили на глазах.
