«Грузинские» бани — любимые у жокеев и у цыган, заселяющих Живодерку (Теперь — улицу Красина, — В. Б.). А жокеи — любимые посетители банщиков, которым платили по рублю, а главное, иногда шепнут про верненькую лошадку на ближайших скачках.
Цыгане — страшные любители скачек — тоже пользуются этими сведениями, жарясь для этого в семидесятиградусную жару, в облаке горячего пара, который нагоняют банщики для своих щедрых гостей».
И, чтобы два раза не вставать:
Электрический переулок, 1
ул. Большая Грузинская, 31.
Я расскажу немного про бани в провинции. Я бывал в разных — в одних, маленьких, обходились дровами, в других, особенно тех, что стояли у железной дороги, в избытке был уголь. Он, отливая чёрным антрацитовым блеском, лежал обычно у торца здания бани.
Банное здание было важным, посёлкообразующим — в деревнях-то не то, в деревнях у всякого банька своя, а вот бывшие деревенские жители, перебравшиеся в посёлок, привычки банной лишиться не хотят, а возможности у них только коллективные.
При этом в маленьких банях одно помещение для приёма, но это не значит, что у нас была такая вольность нравов и веселье, что мужчинам с женщинами можно в баню вместе ходить.
Нет, при Алексее Михайловиче, когда расплодились первые торговые бани, так бывало. Ходили ведь по-деревенски, всей семьёй. А вот потом запретили — непонятно, правда, то ли указам Сената в 1743 году, то ли указом императрицы Екатерины Великой в 1783-ем.
Нет, такие штуки у нас больше не проходили, и оттого, в субботу, скажем, мылись мужики, а в воскресенье — бабы. Ну а дети — с кем пойдут, если, конечно, маленькие.
А так-то в посёлке сразу было видно — поселковый совет соблупленным Лениным впереди, магазин, школа, ну и баня, конечно.
Чудаков в своей полумемуарной книге «Ложится мгла на старые ступени…» пишет о не таком уж маленьком, но всё же посёлке, не городе. Находится он в Казахстане и населён преимущественно русскими людьми. По большей части, конечно, ссыльными или вовсе принесёнными ветром жителями. Неподалёку живут депортированные чеченцы, иногда заезжают казахи — нормальный советский интернационал.
Дальше стоит процитировать самого Чудакова и рассказать про баню от лица его героя Антона: «В Антоново время в баню ходили не только со своими вениками. Отец Антона, человек в городе уважаемый, учитель, известный лектор общества «Знание», шествовал через город с огромным белым эмалированным тазом: шаек в моечной не хватало, и кто со своим тазом — шёл без очереди.
Баня была на месте — краснокирпичное одноэтажное здание со странно, у самой крыши расположенными окнами — чтоб не подглядывали. Её, как и школу, построил купец Сапогов; Антон долго считал, что благотворитель — такая должность, тот, кто строит главные здания в городе: больницу, почту, школу, райком партии. Всё это были большие дома, из кирпича или могучих брёвен, рассчитанных на вековое стояние.
И теперь, в конце века, они стоят так же прочно, не оседают, не гниют, не требуют капитального ремонта. <…>
Баня была не просто моечным заведеньем — она была клубом, кафе. В предбаннике отдыхали после парилки (парились жестоко, до морока, выскакивали, как из преисподней), помывшись, долго сидели в чистых кальсонах, попивая клюквенный морс, домашнюю бражку (мысль о том, что мог быть буфет, никому и в голову не приходила), курили, не торопясь одевались. И разговаривали — из-за этого Антон с одеваньем всегда сильно запаздывал, слишком много интересного рассказывали, сидел раскрыв рот. Как-то, услышав, что отец выговаривает ему за это, сидевший на соседней скамейке завернувшись в огромное трофейное полотенце сосед, капитан Сумбаев, солдат пяти войн, как он себя именовал, сказал:
— Ты же будущий боец. Отменили в младших классах военную подготовку. А зря! За сколько может одеться солдат? У кого часы с секундомером? Засекай. Минута будет — скажешь.
Открыв шкафчик, где вся одежда была разложена в невероятном порядке, капитан, как будто и не очень торопясь, надел бельё, галифе, неуловимыми движеньями, как фокусник, в несколько секунд обернул ступни белоснежными портянками, которые до этого были аккуратно расправлены на жерлах сапог, влез, звякнув медалями, в гимнастёрку, затянул ремень и, ещё успев провести по редким волосам гребешком, притопнул и прищёлкнул каблуками.
— Пятьдесят пять, — сказал владелец секундной стрелки».
Дальше герой Чува долго описывает свою зачарованность сапогами, специальным гуталином, что варился самостоятельно по рецепту, взятого в Москве у знакомого ассирийца, но мы это опустим, и вернёмся к бане:
