— Обещаю: ты никуда без меня не уедешь, — сказал я ей напоследок. И я выполнил своё обещание. В машине Оли, ключи от которой я попросту выкрал, под «запаской» я нашёл ту самую красную папку. В ней были документы, уличающие Олю в финансовых махинациях. Вытащив из папки бумаги, я сличил подписи и отобрал те файлы, на которых был росчерк Самойловой. Три контракта, сожжённые мною за пять минут… Часом позже я передал папку бизнесмену в обмен на его обещание никогда не открывать дело против «Альфы» и никогда не трогать ту, на кого внешне была так похожа Оля Романова…
— Я хочу, чтобы о нашей договоренности никто и никогда не узнал, — сказал я.
— Понятно… А судьба Оли тебя не интересует? — бизнесмен с интересом меня разглядывал.
— Нет, — честно сказал я. — Мы с ней просто спали.
— Вот как? Просто спали… нечего сказать,
Я пожал плечами:
— Не знаю. Впрочем, что хотите. Мне всё равно. Свои условия я вам озвучил, а вы их приняли.
Бизнесмен задумчиво взвесил папку на руке и покосился на меня:
— Угу. Ты ведь кого-то защищал, да? И что,
Визитку я не взял. Фирма Ольги была закрыта на следующий день. Бизнесмен ушёл в депутаты. Олю Романову я больше не видел никогда. А игра с ключами стала той ценой, за которую я вчера получил право на Иру…
— доносится до меня из проезжающего мимо автомобиля…
Я вздрагиваю и возвращаюсь в настоящее. Смотрю на Колю Лобова и прищуриваюсь:
— Так и какую же историю рассказывал тебе про меня Важнов, Колобок?
— Ну, он… ты того… ты только не злись, Сергеич. Ты не знаешь, но Важнов сам тогда запал на эту клиентку. Он мне сам признавался… А чем та история закончилось? Говорят, ты бизнес той бабы за двадцать четыре часа пустил по ветру?
— Пустил… Вот что, Коля. — Я в упор смотрю на Лобова. — Забудь о том, что рассказывал тебе Важнов. Ты меня понял? Или ты вылетишь из агентства и никуда больше не устроишься. Это я тебе обещаю. Кивни, если до тебя дошло.
Колобок испуганно кивает, а я отворачиваюсь от него и набираю код на двери «Альфы». Сейчас я только одно хочу знать:
12:04. Переношу левую ногу через порог агентства и застываю, как столб, при виде открывшейся моему взору картины. Во-первых, под дверью кабинета Фадеева, скрючившись, как наклонённый на девяносто градусов вопросительный знак, застыла секретарша Фадеева, Даша. Во-вторых, Даша Егорова подглядывает в дверной замок двери нашего шефа. И в-третьих, Даша трагически ломает руки, потому что за дверью Фадеева орёт сам Фадеев. «Ничего себе», — говорю себе я (к пятой точке Даши это никак не относится). Просто я впервые за много лет услышал, как Фадеев повысил голос.
— Тебе что, мисс Манипенни, жить надоело? — обращаюсь я к Даше. — Учти, милая: обычно женщин губит их длинный нос, который они суют в чужие дела.
Нос у Даши действительно очень длинный. Даша испуганно подпрыгивает и оборачивает свои голубые глаза ко мне.
— Фу, напугал… напугали. — На конопатом лице Даши медленно исчезает выражение смущения и страха. — То есть, здравствуйте, Андрей Сергеич, — моментально исправляется Даша и нетерпеливо перекидывает за спину длинную рыжую косу. Аккуратно оправляет шелковое платье с зелёными ромбами и задумчиво смотрит на меня. — Как хорошо, что вы пришли. Александра Ивановича надо спасать. Андрей Сергеич, вы мне поможете?
Надо сказать, что по имени-отчеству и на «вы» Даша обращается исключительно к Фадееву и ко мне. Но если на Александра Ивановича Даша смотрит, как на бога, то я для неё что-то типа местного херувима. Я помогаю ей решать проблемы с техникой и расписанием оперативных групп, а Даша в обеденный перерыв таскает мне тоннами кофе из «Старбакса». В общем и целом, мы ладим. Даша нравится мне (ничего личного, просто в Даше осталась ещё та провинциальная доброта и наивная непосредственность уроженки Нижнего Новгорода). К тому же я давным-давно понял, что ко мне Даша равнодушна: у неё на душе свой секрет…
— От чего сэнсея будем спасать, мисс Манипенни? От твоего любопытства? — я по привычке подшучиваю над Дашей, но та только рукой машет.
— Ой, ну причём тут я. Понимаете, Андрей Сергеич, тут такая история вышла… — Даша придвигается ближе ко мне. Ее глаза лихорадочно блестят и ищут понимания.
— Давай, дочь моя, исповедуйся, — шутливо предлагаю я.
