— Это я тоже заметил, — киваю я. — Вот только убивать тебе, Ира, по-прежнему хочется тех, кто тебе не безразличен. Да?
Самойлова, не мигая, смотрит на меня.
— А тебе? — шепчет она. — А тебе, Андрюша?
«А мне, Ира, всегда хотелось убивать только тебя…»
— Иногда хочется, — равнодушно отвечаю я. — Но в последнее время хочется этого всё реже и реже.
— А — почему?
«Да потому, что я давно уже пустой изнутри: я же любил тебя, Ира. Любил по-настоящему. Но я влюбился в тебя слишком рано и чересчур сильно, и эта любовь выжгла меня до костей, до остова, оставив лишь пепелище. И по сравнению с тем, что я чувствовал к тебе, всё теперь — звёздная пыль, тлен и ржавчина.»
Но я пожимаю плечами и говорю:
— Ир, да какая разница? Я же не спрашиваю тебя, почему ты здесь, со мной, а не со своим Зайкой?
— Какая разница, говоришь? — нажимает голосом Ира. — А для меня есть разница. Скажи мне, вот ты сегодня признался, что когда-то любил меня. А как это было?
— А если я соврал? — усмехаюсь я. — Давай предположим, я просто хотел сделать тебе приятное.
Ира внимательно смотрит на меня. Потом качает головой:
— Нет, ты не врал. Ты, как я заметила, лгать вообще не любишь, а чужое враньё чувствуешь за версту и на дух не переносишь… У тебя, Андрюшечка, другой грех: ты любишь играть в прятки. Или — просто отмалчиваться. Но молчание — это тоже ложь. Даже ещё хуже. — Пока я перевариваю сказанное ею, Ира узит зрачки: — Ну, так как это было? Так, муки оскорблённого самолюбия, или же ты любил меня так, что выть в голос хочется, а прийти ты не можешь, потому что понимаешь: человек, который тебе нужен, уже выбрал своё одиночество? И ты ничего не сможешь изменить, и теперь всё, что тебе остаётся, так это просто взять и убраться с его дороги? Так у тебя так было?
«Так? Нет, не так. У меня ведь не твоё сердце, Ира… Но теперь, благодаря тебе, мне будет и так тоже — и даже ещё хуже, потому что к воспоминаниям о том, что испытывал к тебе я, добавится понимание, что ты любила так же сильно, как любил тебя я, но — кого-то другого. И всё, на что я могу рассчитывать теперь, так это осколки твоей, давно разбитой кем-то, души… Жаль. Впрочем, эта правда наконец-то избавит меня от иллюзий. И завтра утром мы с тобой расстанемся тихо-мирно…»
— Нет, Ира, у меня было не так.
— А как? — упрямо допытывается она.
— А никак.
— Но…
— Всё, Самойлова, хватит. Давай на этом и остановимся. Потому что наше прошлое к нашему будущему уже никак не относится.
— «Не относится»? — Ира внимательно смотрит на меня, а я вижу, как её синие глаза темнеют, как напрягается линия рта, как заостряются скулы. — Жаль, что ты так считаешь, Андрей… А хочешь, я расскажу тебе, как я в первый раз влюбилась? — Я отворачиваюсь. — Хочешь расскажу? — настойчиво предлагает Ира.
— Нет, не хочу.
— Тебе это точно понравится, — уверяет она. — Я тебе обещаю. Однажды…
— Ир, — потеряв всякое терпение, говорю я, — я не хочу слушать про тебя и твоего Митю-Зайку.
— Про Митю? — удивляется Ира. — А Митя-то тут причем? Вообще-то это история совсем даже не про него, а про моего самого первого учителя. И про мой самый первый опыт.
«Та-ак, всё, приехали. Вот только этого мне не хватало!»
— Слушай, Самойлова, тебе обязательно надо поругаться со мной на ночь глядя? Без этого не спится, нет?
Словно не слыша меня, Ира, не отрываясь, смотрит в мои глаза и говорит:
— Ему было всего тринадцать лет, Андрей. Он учил меня целоваться…
Я замираю и мне становится невыносимо жарко. В моей голове что-то щёлкнуло, и я враз онемел, ослеп, обездвижил и обезножил. Единственное, что я слышу — это тиканье часов и безжалостный, хриплый голос, который медленно выводит слова:
