В этот вечер он не пошел на работу. Щедро заплатил Маравильяс и ее брату и отправил их на фабрику, передать, что сам ушел на стройку дома Льео-и-Мореры. Дон Мануэль порадуется, ведь Доменек одно за другим возводит великолепные здания, требующие огромного количества керамики. Далмау же отправился по кабакам Раваля, и образ Эммы, уродливой, несуразной, толстой, неуклюжей, всюду преследовал его, но шла она всегда впереди. К концу вечера он снял проститутку: нужно было избавиться от Эммы.
– Нет, нет, нет! – закричал он, когда женщина, раздевшись, пыталась возбудить его руками. Ничего не получалось. – Оставь меня!
Он все еще видел, как Эмма своей тяжелой походкой уходит к серому горизонту, направляясь к мужу.
– На-ка вот, – проговорила шлюха.
Далмау лежал на убогой койке в насквозь провонявшей комнате. Кажется, снаружи шел дождь. По металлической крыше какого-то строения на световом дворе, куда выходило окно, стучали капли, сочиняя мрачную симфонию. Проститутка, чей возраст скрывали следы профессии, накинув вылинявший голубой халат, присела на край кровати, которая протестующе заскрипела. Женщина держала в руках шприц. Далмау знал, что в нем: морфин. Многие употребляли его, все превозносили.
– Дай-ка руку, – велела она. Далмау заколебался. – Забудешь печали, которые терзают тебя.
Далмау протянул руку. Эмма все шла и шла впереди, и это было мучительно. Игла вонзилась в бицепс, и через пару мгновений его затошнило, страшно пересохло во рту. Женщина пыталась его успокоить, а он метался в постели, весь в поту, и желчь подступала к горлу.
– Спокойно, – шептала ему на ухо проститутка, лаская его. – Это быстро пройдет. Спокойно. Дыши глубже… Спокойно.
Наконец тошнота улеглась и Далмау мало-помалу успокоился. Капли дождя стучали по металлической крыше уже не настырно и угрожающе, но размеренно и благозвучно. Шлюха показалась привлекательной: юная танцовщица жестом, полным чувственности, снимала с себя одежду. Голубой халат, легкий, невесомый, плыл в воздухе, пока наконец не упал на пол, как и Далмау плыл, лежа в постели. Он не слышал, что говорила женщина, хотя она произносила слова, и слова эти плавали вокруг, овевали его, сначала льстивые и ласковые, потом чего-то взыскующие.
Далмау проснулся дома, в своей постели. Он ничего не помнил… Как удалось ему добраться сюда? Голубой халат, женщина, секс, обратный путь – все это проявлялось постепенно, будто он сам рисовал происходящее на холсте, и контуры заполнялись красками, все ярче и ярче. Сердце сильно билось, он обеими руками схватился за грудь: больно. Полежал без движения, терпя эту острую боль. Однако через несколько минут все прошло, и боль, и тревога. Далмау потрогал бицепс, там на месте укола остался крошечный струпик. Сковырнул его. Морфин. Подождал немного, не вернется ли болезненное ощущение тревоги. Но нет. Он себя чувствовал прекрасно. Осторожно приподнялся в постели, боясь, что закружится голова. Даже это ощущение пропало, когда он встал и вытянул руки перед собой, дабы убедиться, что все в норме. Подпрыгнул, походил. «Черт возьми!» – подумал про себя. Он не успел напиться, выпил только немного вина, и голова была, как никогда, ясная. «Может, и правы те, кто так хвалит морфин», – поразмыслил он, и тут воспоминание об Эмме, из-за которого он и получил укол, обрушилось на него, как пощечина.
– Мама! – позвал он, выходя из своей спальни.
Хосефа приготовила сытный завтрак: подсушенный хлеб, сало, чашку молока, без кофе; кофе кончился, извинилась она. Отошла от швейной машинки, села с ним за стол, радуясь тому, что он ест за двоих: обычно, переночевав дома, он не завтракал с таким аппетитом. И говорил спокойно, отчетливо, не откашливался, не прочищал горло, избавляясь от миазмов, какими надышался ночью.
– Я вчера видел Эмму, – признался он, не переставая есть. Хосефа заметила, как он весь подобрался, сжался. – Она беременна, на сносях. И в самом плачевном состоянии. Думаю пойти предложить ей помощь, может, сколько-то денег.
– Нет!
Далмау попятился, споткнулся обо что-то, чуть не упал. Мать сказала ему то же самое: «Нет!» Предупредила его, а он не прислушался. Эмма всего лишь позволила ему войти в крошечную лачугу, и он вошел, все еще с вытаращенными глазами, с невнятной речью; да и впустила она его лишь тогда, когда дети, резвящиеся в узком проходе, набросились на постороннего под любопытными взглядами двух сидевших на стульях теток, которые за ними присматривали. «Не совершай такой ошибки, – советовала мать. – Эмма гордая. Она ничего от тебя не примет». Мать была права: Эмма оправилась от изумления и вскинула подбородок. Далмау улыбнулся. Она – нет.
– Чего тебе надо?
