Эти ее слова прозвучали как пощечина. «Если девочка в таком плачевном состоянии, как ты говоришь, последнее, чего она захочет, это видеть тебя», – предупреждала Хосефа. Шалью, которая была у нее на плечах, Эмма старалась прикрыть ветхий халат, в котором ходила дома. Это мало помогло. Она еще выше задрала подбородок, чтобы Далмау смотрел ей в глаза и не заметил, что на ногах у нее старые носки Антонио, отчего ступни казались огромными. Детишки обступили их.
– Входи, – неохотно пригласила она.
«Ты только унизишь ее», – добавила Хосефа. Но он спорил, приводил аргументы. Прошло уже немало времени, сказал он. И раз она теперь с другим… «Зачем тебе это? – спросила мать. – Оставь ее. Забудь». Он просто хочет помочь, настаивал Далмау, ради любви, которую они испытывали друг к другу, ради нежности, которая в нем все еще жива. Эмма наверняка уже забыла старые обиды. Иначе и быть не может. «Сынок, – изрекла мать, – боль и гнев, как и другие чувства, не забываются, просто загоняются в угол и загораются с той же или большей силой от малейшей искры».
– Как ты живешь? – спросил Далмау у Эммы.
Та издевательски расхохоталась, показывая на свой живот, обводя взглядом дом.
– Разве ты сам не видишь? Разве ты не затем пришел, чтобы посмеяться надо мной и над тем, как я живу? Мало тебе было того, что ты в твоих рисунках выставил меня голой перед всей Барселоной?
– Насчет рисунков я не виноват… – стал оправдываться Далмау, но Эмма перебила его:
– Это верно: я сама виновата, что позволила тебе себя рисовать…
– Я хотел сказать, их у меня украли.
– …и доверяла тебе, – заключила Эмма.
Далмау совсем потерялся.
– Я… хотел тебе помочь. Я узнал, что… В смысле… Я думал, что могу дать тебе сколько-то денег. Мне сказали…
И тогда Эмма прервала его точно так, как предупреждала мать: «Нет!»
Но Хосефа не успела предупредить сына о том, что женщина с таким нравом, как у Эммы, почувствовав себя уязвленной, униженной, не станет плакать, не покажет, что ей больно, а даст отпор, словно львица. Сидя за шитьем, она пожалела Далмау.
Он не прислушался к советам. Эмма причинит ему боль.
– Эмма, – снова начал Далмау, сделав шаг вперед. Та, напротив, не пошевелилась, так и стояла неподвижно, выпрямившись, в вызывающей позе. – Я всегда любил тебя. И нет… никогда не хотел навредить тебе! Я люблю тебя. Продолжаю любить. – (Эмма молча слушала.) – Мы могли бы снова… – Он покосился на живот и понял, какую глупость чуть было не сморозил. Развел руками, будто извиняясь. – Я был дураком, что не настаивал, не преследовал тебя, не вставал перед тобой на колени. У нас были проблемы. Я выпил лишнее… Погибла Монсеррат… Мы могли бы их решить. Мы так любили друг друга, что могли бы все преодолеть, а я… поверь, я до сих пор тебя люблю.
– Козел! – крикнула Эмма так же громко, как перед молочной фермой, когда Бертран выгнал ее из столовой, а она оказалась перед воротами фабрики изразцов и не застала там Далмау. – Козел! – повторила в бешенстве, сжимая кулаки, чтобы боль вырвалась криком, а не излилась потоком слез.
С того дня, как ее уволили из столовой из-за рисунков, где она была изображена голой, вся ее жизнь рухнула, покатилась под откос. Да, она любила Антонио и ребенка, еще не рожденного, но они бедствовали. Им не хватало на еду! Каменщик изнурял себя, чтобы она выносила младенца, которому родители не могли гарантировать будущее. Беременная, она не могла найти никакой работы. Некоторые проявляли милосердие: «Что ты умеешь, девочка?» – «Готовить еду, – могла бы она ответить, – торговать больными курами, украденными из карантина, и произносить революционные речи перед женщинами, призывая их отречься от религии, от Церкви, даже от собственных мужей, если будет надо». Беременная, без профессии: даже те, кто искренне хотел помочь, не решались нанимать ее. В конце концов Эмма явилась в Республиканское Братство и постучалась в дверь Хоакина Тручеро. Молодой политик продолжал благоденствовать под крылом Лерруса, несомненного лидера рабочих масс Каталонии.
– Чего ты хочешь? – спросил он вместо приветствия, сидя за письменным столом, лишь на секунду оторвав взгляд от бумаг и даже не предложив ей сесть.
Неприязненное отношение Тручеро к Эмме укоренялось по мере того, как увеличивался ее живот, и похотливый взгляд, каким он раньше ее окидывал, сменился вот этим: секунда рассеянного внимания и полное пренебрежение; вместо того чтобы выслушать, молодой лидер снова погрузился в партийные документы.
– Чего ты хочешь? – снова спросил он, поскольку Эмма молчала.
– Мне нужна работа, – ответила та, призвав на помощь всю свою выдержку.
