Доменек продолжал строить дом Льео в том же квартале, что и дом Амалье, а текстильный магнат Жузеп Бальо нанял Гауди, чтобы тот перестроил расположенное рядом старое здание. Леса уже покрывали фасад дома, которому, судя по слухам, дошедшим до ушей Далмау, суждено было превратиться в невероятный дворец, подлинное воплощение фантазии. Три здания в одном квартале, три фасада, выходящих на Пасео-де-Грасия. Три лучших архитектора стиля модерн. Три разных архитектора. Три гения.
Кроме только что начатого дома Бальо, Гауди продолжал работы в Парке Гуэль, строил башню Бельесгуард и храм Саграда Фамилия. Пуч возводил Дом с Пиками на Диагонали и дворец барона Куадраса на том же проспекте, буквально рядом. Доменек продолжал строить дом Льео и больницу Санта-Креу-и-Сан-Пау. То были великолепные творения, и Далмау, посещая их все, приходил в восторг от каждой детали, какую эти чародеи дизайна добавляли к целому, его восхищали венцы, террасы, горгульи, колонны, статуи, работа по дереву, изразцы, мозаики, кованое железо, витражи… Молодой художник переживал период обостренной чувствительности. Он полагал, что выдерживает ту опиумную меру, о которой говорил Адольфо Лопес. Он купил шприц с серебряной иглой в никелированном футляре, морфин доставал в старом городе, в аптеке на Королевской площади, рядом с городской управой, и делал инъекцию, только когда писал картины или создавал что-то даже для дона Мануэля или по независимым заказам. До сих пор он ни разу не превысил дозу, придерживаться которой порекомендовал старый поэт.
Потом, когда действие наркотика проходило, сама возможность держать его под контролем, поглаживать в кармане никелированный футляр, но не вынимать его, как бы тело ни требовало очередного укола, считать себя выше столь сокрушительной силы, заставляла гордиться собой, даже держаться надменно. Пил он мало, может быть рюмку-другую водки, когда Эмма вновь бередила его совесть, виня во всех своих несчастьях; то, что Далмау оставил позади бесконечные пьянки, подарило ему уравновешенность и безмятежность, о каких он уже и мечтать не мог.
Дон Мануэль был безумно доволен своим учеником: и его работой, и новым отношением к жизни. Преподобный Жазинт радовался за него, и даже донья Селия пару раз удостоила его улыбки. И среди такого расположения к нему буржуазной среды крепли и отношения с Урсулой. Далеко в прошлом осталось унижение, испытанное на празднике дам в черном, а заодно и попытки стать своим в обществе, к которому он не принадлежал. Иногда Далмау задумывался, какой была бы его жизнь рядом с Ирене Амат, белокурой наследницей текстильной империи. Просто трудно себе представить. Зато девушка с гневным взглядом, от которой он ждал унижения и знал, что она этих ожиданий не обманет, стала настоящим наваждением. Урсула, со своей стороны, старалась держаться гордо, надменно, полностью подчиняя себе своего пупсика: изгнав из духовного обихода понятие о грехе, она пробовала с Далмау то, чего даже и предложить бы не посмела кому-либо из себе равных. Она таскала Далмау по всему дому, из конца в конец огромной квартиры с множеством комнат, парадных и служебных, шкафов, более просторных, чем иные каморки, где жили рабочие; было там несколько кладовок, ледник и даже домашняя капелла; длиннейшие коридоры соединяли фасад, выходящий на Пасео-де-Грасия, с противоположной стороной, откуда открывался вид на двор, замкнутый внутри квартала; там был выход на просторную террасу, настоящий сад; там же располагалась кладовка, где хранилась всякая утварь и где они наслаждались моментами наибольшей близости. Но чтобы дойти до нее, нужно было пересечь террасу под нескромными взглядами тех, кто мог бы следить за ними сквозь цветные витражи.
Каждый раз, когда они прятались, Далмау пытался вывести Урсулу на новый, более высокий уровень. Однажды, когда девушка его тискала и целовала, не открывая рта, Далмау заметил, что губы ее чуть дольше задерживаются на его губах. Попробовал высунуть язык, облизать ей губы. Урсула позволила. Далмау попробовал снова, и она приоткрыла рот, робко, но достаточно, чтобы просунуть язык. «Какая гадость!» – возмутилась она в тот день, но назавтра сама охотно раздвинула губы. Через неделю Далмау уже ласкал напрямую, без кружев, шелков и корсета, ее торчащий сосок. Урсула стояла тихо, ждала, что будет. «Молишься?» – спросил Далмау, после чего осторожно, нежно ущипнул за грудь; она застонала от наслаждения.
На той же неделе Далмау укололся дважды за день. Он работал над изразцами, но никак не мог добиться нужного эффекта, это терзало его, вызывало тревогу и беспокойство. «Ничего страшного не случится», – сказал он себе, нащупав в кармане рабочего халата никелированный футляр. Легкое затруднение, небольшой сбой – но когда словно электрический ток прошел по телу Урсулы, застывшему в напряженном ожидании, пока Далмау ласкал ей грудь и облизывал соски, он уже регулярно кололся два раза в день.
