Далмау написал портрет поэта, и тот, гордый, благодарный, повесил его над своим столиком в «Черном Небе», угловым, перед подмостками, к которому и направился Далмау в тот день, когда Эмма выплеснула на него всю свою ненависть. На сцене девушка в желтом платье с оборками по подолу, в большущих черных серьгах, с гребнем в волосах и кастаньетами в руках пыталась привлечь внимание публики, а та болтала, хохотала, играла, пила и кричала, безразличная к танцу фламенко, который танцовщица пыталась исполнить под гитарный перебор и куплеты хриплого кантаора.
Рядом с поэтом устроились какие-то женщины и цыган с длинными черными волосами и густой бородой, уверявший, будто он приходится дядей девушке, исполнявшей танец. «Недобрые люди», – уже однажды предостерегали Далмау, но сейчас он уволок стул от другого столика, чтобы присоединиться к компании.
– Привет, – проговорил он, придвигаясь к Адольфо.
Поэт улыбнулся, ласково похлопал его по коленке. Цыган что-то буркнул в ответ; возможно, он единственный во всем заведении следил за движениями танцовщицы, которая отбивала чечетку на сцене. Женщины даже не заметили, что кто-то подсел за их столик: улетели куда-то далеко, потерялись в пространстве. Адольфо поднял руку, подзывая официанта, но Далмау пригнул ее обратно.
– Нет, – сказал он. – Сегодня мне не надо выпивки.
Других объяснений не потребовалось.
– Тебе это предначертано, – осклабился старый поэт, показывая испорченные зубы, один из которых плохо держался в деснах, плясал не хуже цыганочки в желтом. – Такие гении, как ты, не могут смириться с миром ограниченных ощущений. Сам увидишь, что здесь, – добавил он, постучав пальцем по шприцу, лежавшему на столе, – все бесконечно.
Этой ночью Далмау научился колоться. В самом деле, как просто: воткнуть иглу в бедро или в руку. Можно в вену, но это сложнее. Лучше прямо в бедро, через брюки. Максимум одна инъекция.
– Вот такого объема. – Поэт показал на шприц. – Я бы на твоем месте не превышал одной такой дозы в день, если ты собираешься ежедневно вкалывать морфин, что вовсе не обязательно, – продолжал он свои наставления. – Если останешься на таком уровне, достигнешь того, что называется «опиумной мерой». Будешь наслаждаться наркотиком, не подвергаясь хронической интоксикации и не страдая от абстинентного синдрома: эту опасность ты должен всегда осознавать.
Далмау хотел забыть Эмму, образ которой целый день мучил его: вот единственное, что он осознавал. На мгновение заколебался, схватив шприц и занеся его над собой, как нож.
– Совсем не обязательно вонзать его со всей мочи, будто хочешь кого-то убить, хотя силу приложить придется, – советовал поэт, приготовив ему инъекцию и показав, куда колоть: в бедро, сбоку.
И Далмау вонзил иглу. Перетерпел боль, стиснув зубы. Потом закачал жидкость и молча ждал, когда она окажет действие и перенесет его во вселенную, где Эммы не существует.
Если алкоголь помог ему избавиться от комплексов и восстановить былое мастерство в рисунке и живописи, морфин, водя рукой Далмау, вознес его до гениальности. Формы, цвета, тени, одухотворенность, мощь самой жизни проступали на холсте… Далмау продлевал свои рабочие дни: поработав с керамикой, выполнив разные коммерческие заказы, он в покое, в тишине опустевшей фабрики принимался писать. Порой рассвет заставал его там, обессиленного, заснувшего на стуле или даже на полу после того, как вместе с действием наркотика иссякала энергия, утихал водоворот творческих сил.
Новое свидание с живописью произошло, и ему нетрудно было увидеть, как проявляются в его творениях те же черты, что и у великих мастеров модерна, которым он одно время завидовал. Мало-помалу в мастерской копились холсты: одни явно незаконченные, простые этюды, дерзкие по замыслу; другие отделанные, в большинстве своем мрачные, темные, произошедшие из эскизов, набросанных во время ночных походов по кафешантанам, театрам и публичным домам, так непохожие на этюды обнаженной женской натуры в его альбомчике. Те девушки радовались солнцу, которое богачи вот уже три года как купили для своих квартир на Пасео-де-Грасия.
Также он научился понимать здания в стиле модерн, за возведением которых следил, усиленно посещая стройки, иногда чтобы доставить керамику с фабрики дона Мануэля и проследить за ее укладкой, иногда чтобы поддерживать контакт с архитекторами и подрядчиками, обеспечивая новые заказы. Ужасающий экономический кризис ударил по строительству, работы лишились каменщики, плотники, штукатуры, кузнецы и представители других специальностей, связанных с возведением зданий, но это происходило на дешевых стройках по жалким типовым проектам. Толстосумы Барселоны, богатея с каждым днем, воздвигали себе памятники в виде бессмертных творений, а простой народ умирал с голоду.
