Эмма только хотела забрать вечное перо с золотым колпачком, принадлежавшее ее отцу; продав его, она могла бы внести арендную плату за месяц, может быть, за два; но в конце концов отведала вкусного супа с овощами, с мясом в изобилии, как и полагалось в доме забойщика скота, а Роса тем временем играла с Хулией, посадив ее к себе на колени.
Антонио, ее муж, да, они поженились, решила Эмма приврать, недавно погиб: несчастный случай на стройке. Он был каменщик. «Это когда лошадь взбесилась и опрокинула леса?» – «Именно тогда», – подтвердила Эмма, отвечая на вопрос одного из кузенов. Нахмуренное чело, с каким встретил ее дядя Себастьян, понемногу разгладилось, он даже позволил себе взять за ручку малышку Хулию. Эмма не стала слишком подробно рассказывать о себе. Она работает в Братстве, хотя уже не участвует в республиканских митингах. Женщинам обычно нечего сказать, и Эмма, похоже, исчерпала все темы. Дядя Себастьян, даже не закончив ужин, пошел за вечным пером.
– Почему ты не подарила его мужу, когда вы поженились? – спросил как бы невзначай, прежде чем снова сесть за стол и взяться за ложку.
Вечное перо лежало на столе, аккуратно обернутое в марлю.
«Почему не подарила?» – задумалась Эмма; все, включая малютку Хулию, казалось, ждали ответа.
– Потому что он не умел писать, – закрыла Эмма вопрос. – Не хотелось лишний раз это подчеркивать.
Дядя Себастьян поужинал и ушел. Он работал в ночную смену. Поколебался немного, но все-таки подошел к столу попрощаться. «Ты еще к нам зайдешь?» – спросил напоследок. Эмма встала, чмокнула его в лоб. Он слегка улыбнулся. Чуть позже братья пошли выпить по стаканчику; Эмма и Роса остались одни и, сидя на кровати, которую столько лет делили, положив между собой крепко спящую Хулию, рассказывали друг дружке все, что случилось с того дня, как они расстались.
От кузины Эмма узнала новости о Далмау. Где он обретается, никто не знал. Некоторые утверждали, будто видели его в разных местах, но все сходились в одном: он был пьян либо под наркотиком, как все попрошайки, что бродят по городу в ночной темноте.
– А как Хосефа? – спросила Эмма.
– Постарела на тысячу лет, но держится. Мы пересекаемся иногда, – отвечала Роса. – Говорят, однажды ночью Далмау явился домой и забрал все, что было там ценного. Говорят также… Не знаю, верить ли этому…
– Что говорят? – насторожилась Эмма.
– Говорят, он поколотил мать. Та пыталась удержать его, успокоить, поговорить, но… – Роса умолкла. Эмма вспомнила удар кулаком, который сама получила в кафе на Параллели. – Каждый рассказывает свое, сама знаешь, как это бывает. Так или иначе, без помощи деньгами, какую оказывал сын, Хосефе пришлось сдать комнату Далмау семье, недавно приехавшей из деревни близ Лериды: муж, жена и двое детишек.
Несмотря на то что уже стемнело, когда они с кузиной распрощались, Эмма пошла на улицу Бертрельянс. Если не успеет на последний трамвай, можно переночевать в Братстве, кто-то всегда тайком оставался там, и она сама не раз это делала. Многие, не имея денег на жилье, спали на прилавках магазинов, где прибирались, даже и жили там. Среди ночных шорохов Эмма распознала стрекот швейной машинки еще раньше, чем заметила слабый огонек свечи, при свете которой работала Хосефа: света этого не хватало даже на подоконник, где свеча стояла. Эмма не могла поверить в то, что Роса ей рассказала, не могла представить себе Далмау-наркомана, пропащего. Пока они с кузиной общались, та трещала без умолку, и это мешало осознать непоправимость произошедшего, но теперь, в недрах старого города, сырость и зловоние улиц окутали Эмму, и воспоминания, смешанные с чувством вины, все сильнее терзали ее. «Вдруг Далмау и правда умер?» – явился вопрос. К тоске, которую навевали окрестные дома, прибавилась дрожь. Эмма плотнее закутала дочку. В последнюю встречу она оскорбила Далмау, облила презрением. Когда он пытался объяснить, что рисунки обнаженной натуры у него украли, не поверила ни единому слову. Какой-то рабочий, куривший у стены, сделал ей комплимент. Эмма нащупала наваху. Что он может ей сделать, ведь она закричит на всю улицу и кто-нибудь придет на помощь, разве нет? Эмма прибавила шагу, прежде чем нырнуть в темный подъезд дома Хосефы, оглянулась на рабочего: тот по-прежнему курил, прислонившись к стене.
Их Эмма почуяла еще с лестницы: куры. Поработав с Матиасом, она узнает этот запашок даже в свой смертный час, когда все чувства, должно быть, оставляют человека. Похоже, жильцы Хосефы полностью заняли крохотную площадку, куда выходили двери квартир: там играли двое почти голых ребятишек и громоздились две клетки, в каждой из которых сидело по две куры. Этот дом никогда не был ее домом, хотя одно время она и думала, что когда-нибудь поселится здесь, но Эмма почувствовала, будто кто-то вторгся в ее личное пространство, когда заглянула в дверь и увидела, как двое крестьян, только что от сохи, грязные и дурно пахнущие, сидят за столом в кухне. Наваха Антонио казалась игрушечной рядом с той, что лежала на столе подле буханки черствого хлеба.
