Два человека прошли между ними, стоящими у входа в переулок Бертрельянс, словно проложив путь, по которому проследовали другие, разрывая хрупкие узы, какие еще могли бы их соединить.
– Я пришел повидаться с матерью, – проговорил Далмау серьезно, улучив момент, когда никто не проходил между ними. – Мне нужно, чтобы она меня простила.
– Козел! – набросилась на него Эмма.
– Следите за языком! – сделал замечание какой-то мужчина, направлявшийся в церковь.
– Шли бы вы к черту! – обозлилась Эмма.
Мужчина обернулся было, но прежде, чем Далмау смог вмешаться, Эмма взглянула на моралиста так свирепо, что тот решил не создавать себе проблем и пошел своей дорогой. От Далмау не укрылось, что Эмма на взводе, будто его появление распалило ее, разожгло ярость.
– Прощения пришел просить? – продолжала Эмма с той же злостью, но уже обращаясь к Далмау. – За что именно? Ты ее оскорбил, поднял на нее руку, украл все, что у нее было. Ты исчез, и она выстрадала твою смерть без похорон, без могилы; мало того, проклятый ханжа, сукин сын твой учитель вчинил ей иск, потребовал вернуть деньги, которые одолжил, чтобы освободить тебя от военной службы, и забрал единственное, что ты оставил в доме, – швейную машинку, ту самую, такую шумную, только она позволяла Хосефе платить за квартиру, покупать еду, сохранять независимость.
Произнеся эту диатрибу, Эмма заметила, как мучительно исказилось лицо Далмау. Они не тронулись с места, но никто уже не проходил между ними, как будто возникшее напряжение создавало барьер, который люди не осмеливались преодолеть.
– Так за что ты пришел просить прощения? – не отставала Эмма, бередя Далмау душу.
– Я пришел просить прощения за все, – взял он себя в руки. – Если на то пошло, даже за то, что появился на свет.
И к изумлению Эммы, обогнул ее и вступил на улицу Бертрельянс, в полумрак среди бела дня. Далмау засопел, поднял голову, высматривая солнце. Солнца не было, оно не заглядывало сюда. Вот какая жизнь подобает им: темная и холодная.
– Ты сейчас держишься или на то похоже, но как скоро ты снова напьешься или уколешься после извинений? – спросила Эмма, последовав за ним. – Через неделю? Через месяц?
– Ты безжалостна, – с укором бросил Далмау, не оборачиваясь.
– Нет, Далмау, нет. Это неправда. Я страдала, глядя на Хосефу… Мы живем у нее, – пояснила она.
Далмау, услышав это, замедлил шаг.
– Вы живете тут? – недоуменно переспросил он и совсем остановился. – Почему?
– Я видела, что она выстрадала из-за тебя, – гнула свое Эмма, будто не слыша его вопроса. – А если ты вернешься к старому? Снова начнешь колоться? Такое часто, очень часто случается.
– Кто именно живет с моей матерью? – задал он очередной вопрос, думая о каменщике. «Неужели и он тут живет?» – подумал с горечью.
– Моя дочка Хулия и я. Антонио… умер, – была вынуждена объяснить Эмма.
– Мне жаль, – пробормотал Далмау, устыдившись своей мгновенной ревности.
– А если вернешься к старому? – снова спросила Эмма, пропустив его соболезнования мимо ушей. – Что можешь ты предложить матери?
Далмау посмотрел на дверь своего дома, уже в нескольких метрах, и только потом обернулся к Эмме.
– Ничего, Эмма, – ответил он. – Я ничего не могу ей предложить, потому что у меня ничего нет. Я – отброс, человеческий мусор, который двое нищих, более достойных, чем я, подобрали полумертвым на улице. Я только хочу, чтобы она меня простила. И даже, как ты верно подметила, – добавил он, вспомнив, как чуть не зашел в «Ла Воладору», чтобы спросить вина, – не могу гарантировать, что не начну все сначала.
Эмма не стала отвечать. Что-то в его словах тронуло ее больше, чем если бы он стал рассыпаться в обещаниях. Далмау прошел эти несколько метров, переступил порог и поднялся по лестнице, узкой, сырой, с разбитыми ступеньками. Эмма осталась позади, на улице, охваченная противоречивыми чувствами: она не могла не испытывать злости и в то же время не могла отрицать, что рада видеть его. Знать, что он жив, что пришел сюда. Через несколько секунд она спохватилась и побежала следом. Дверь в квартиру была открыта настежь, на площадке шумно резвились дети Анастази и Ремеи.
– Хосефа пустила жильцов, – сочла нужным сообщить Эмма, уже почти догнавшая Далмау. – Они заняли твою комнату.
