– Клянусь тебе, они заплатят, если ты не решишь мои проблемы. Я очень быстро верну себе все, если пущу в оборот девчонку. Ты меня понял? Дело рискованное, но я не остановлюсь ни перед чем, если мне не вернут то, что мне принадлежит.
Эмма глядела на Анастази с ненавистью, нахмурив брови. Он не в первый раз грозился, что пустит ее по рукам, продаст какому-нибудь сутенеру. Так часто повторял это, что однажды, встретив в Братстве друзей Антонио, которые присутствовали на похоронах, Эмма поделилась с ними своей проблемой. Потом четверо каменщиков поджидали Анастази у дома на улице Бертрельянс. Беседа продлилась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы амбал хорошо уяснил себе, какими печальными последствиями для него и его семьи чревато исчезновение Эммы или любое другое несчастье, какое может с ней приключиться. С того момента на последние два месяца в доме установилось шаткое равновесие, сопровождаемое невыносимым напряжением. Уйти Эмма не могла; собственно, ей и некуда было идти, но главное – как оставить Хосефу во власти бесноватого громилы, который отказывался съезжать; Хосефа же не собиралась покидать свой домашний очаг. Так и сказала: «Дочка, отсюда меня вынесут только ногами вперед». Все-таки Анастази продолжал свои угрозы, и Эмма предвидела, что этот человек способен на любое злодейство, пусть даже четверо каменщиков, у которых своих проблем невпроворот, и пытались запугать его у дверей дома.
– Теперь беги выручать мои денежки, – потребовал Анастази у Далмау, большим пальцем показывая на входную дверь у себя за спиной, – и без них сюда не возвращайся. Ты меня слышал?!
– Не тебе указывать, что я должен или не должен делать у себя дома.
Анастази вскочил из-за стола. Далмау тоже.
– Сынок… – взмолилась Хосефа, страшась последствий стычки.
– Слушай, что тебе мать говорит, – рыкнул громила.
Хосефа умоляюще взглянула на сына. Далмау сдался, подошел ближе и на этот раз сам ее обнял.
– Прости мне все беды, какие из-за меня произошли.
– Я тебя прощаю, Далмау.
– Пошел! Убирайся! – неистовствовал Анастази.
– Мне очень жаль, – сказал Далмау Эмме, проходя мимо нее к двери.
Ему бы хотелось с ней поговорить, объясниться, тоже попросить прощения, извиниться тысячу раз, но он заметил в этой отважной женщине, куда более закаленной жизнью, чем та девушка, которую он оставил несколько лет назад, недоверие, и, пожалуй, обиду: Эмма, в отличие от Хосефы, не могла ее в себе искоренить. Эмма держала дочку перед собой, как щит, словно та была смыслом ее жизни, ее светочем.
– Мы еще увидимся? – только и спросил Далмау.
– Я здесь живу, – сухо отозвалась Эмма.
– Но чтобы я не видел тебя в этом доме, – ввернул Анастази, – без денег, которые ты мне должен.
Далмау даже не взглянул на амбала, он глаз не сводил с Эммы, стараясь выведать, не теплятся ли еще чувства, когда-то соединявшие их.
Эмма оставалась холодна.
Вечером Эмма видела, как Хосефа улыбается, кроша хлеб: сухие крошки, остававшиеся в горсти, отправляла себе в рот, а остальное размачивала в молоке и кормила Хулию. Даже напевала при этом. Ужинали они поздно, после Анастази и его семейства, и надеялись, выходя на кухню, что уже развеялись или слились с уличной вонью и чадом, исходившим из домов, запахи еды, которую Ремеи готовила для своих. С наступлением темноты амбал выходил работать в какой-нибудь притон, где его нанимали вышибалой, или просто шел выпить; его супруга выскребала остатки ужина, если съедено было не все, собирала кастрюли и уходила, ничего не оставляя на кухне. Дикие их сыновья, насытившись, еще раньше выбегали на лестницу, на площадки, где орали во все горло, устраивали возню и беготню, пока не падали, обессиленные; иногда они возвращались домой, а иногда Анастази или кто-то из соседей находил их спящими в каком-нибудь углу.
