Капитан отряда «молодых варваров» продолжал направо и налево раздавать приказы, пока они не оказались около участка Консепсьон, а там оставшиеся рассредоточились по улицам, как им велел Висенс, – он не хотел, чтобы полиция заметила их, прежде чем два убежавших вперед застрельщика не ворвутся в церковь Консепсьон, расположенную в соседнем квартале. Эмма и Висенс, опершись об откосную стену, за которой ходили поезда на Мадрид, заняли позицию напротив участка и наблюдали: то было большое муниципальное здание, там наряду с комиссариатом находились и городские службы. Четырехэтажный дом был построен в конце прошлого века в модном тогда псевдосредневековом стиле. В здание можно было попасть через три арки, на которые делился фасад. Только один полицейский стоял у решетки, спиной к улице: его больше занимало то, что происходит внутри.
Наконец прибежал дьякон, подскочил к полицейскому у решетки и стал что-то говорить, бурно жестикулируя и все время показывая в сторону церкви Консепсьон.
– Похоже, наши хорошо поработали, – шепнул Висенс Эмме.
– И что дальше? – спросила та.
– Погоди.
Через пару мгновений двое полицейских вышли из участка и отправились следом за дьяконом. «Их уже меньше», – пробормотал Висенс. Он сделал знак другим бойцам, чтобы они дальше следовали плану, и Эмма увидела, как трое из них смешались с толпой горожан, пришедших в отделы городской управы по каким-то делам. Часовой у входа ни за чем не следил: то отходил к отделам комиссариата, то возвращался. Троим юнцам было несложно раздобыть корзину для бумаг, сунуть туда пару связок документов, спрятать за колонной и поджечь. Сразу повалил густой дым. Двое парней выскочили из-за колонны с криком «Пожар!», а третий продолжал подкладывать папки.
– Дом не сгорит? – забеспокоилась Эмма.
– Нет, – утешил ее Висенс, указывая остальным членам отряда, что пора входить. – Корзину можно потушить, вылив туда ведро воды, а рядом нет ничего такого, что может гореть. Главное – побольше дыма, чтобы вызвать панику.
И паника, точно как предсказывал капитан, началась через несколько секунд. Юнцы вопили, изображая ужас, и призывали людей спасаться. Люди побежали, расталкивая друг друга и визжа от страха. Полицейские вышли из участка посмотреть, что творится в другом крыле, там, где отделы городской управы, и попали в абсолютный хаос. Улучив момент, человек десять «молодых варваров» ринулись в полицейский участок. Висенс оказался прав: после того как полицейские разошлись кто в церковь, кто на пожар, внутри осталось всего двое: они стерегли мужчину в наручниках, с лицом, разбитым в кровь; он сидел за столом, а над ним нависал другой, постарше, с пышными, густыми бакенбардами, которые соединялись с усами.
Юнцы их всех застали врасплох. Одни набросились на полицейских и дона Мануэля, повалили их на пол. Остальные подхватили Далмау и вынесли его наружу. Несколько секунд – и, растолкав чиновников и ротозеев, которые с улицы наблюдали, как рассеивается дым, все они уже бежали по улице Арагон по направлению к Парку. Дон Мануэль метался в толпе, кричал, требовал, чтобы полицейские пустились за штурмовиками в погоню, но агенты, погасив огонь, проверяли, насколько повреждено здание, и вовсе не собирались гоняться за бандой революционеров.
Дон Мануэль продолжал бесноваться, воздевая руки к небу, вперяя гневный взор туда, где терялись следы Далмау. Он впал в такой раж, что даже и не заметил, как парочка
Заключение врача, которого велели позвать, Далмау выслушал, ужасно страдая от боли, поскольку Хосефа запретила давать ему лекарства на основе морфия. «Лучше пусть потерпит, – стояла на своем женщина, – чем вспомнит вкус наркотика». Один зуб расколот, два других шатаются. «Будут держаться», – обещал доктор. – И сломана переносица. «Не исключено, что челюсть повреждена; время покажет, хотя я думаю, что все обойдется; остальное, – добавил он, – ушибы, довольно значительные, но они заживут».
