Салат понравился. Даже очень, так же как мясная запеканка и прочие яства. Леррус позвал в зал поваров и поварят, поздравил их, и пятьсот приглашенных разразились аплодисментами. Эмма и кое-кто еще во время банкета выглядывали из кухни, особенно когда хор студентов из Валенсии раз за разом запевал «Марсельезу». Как всегда, мурашки бегали по спине у Эммы, когда она с восторгом слушала гимн революции, зовущий к свободе.
Но на этот раз подчиненные Феликса протиснулись между столами, чтобы подойти как можно ближе к Леррусу и его соратникам. Политик во всеуслышание похвалил еду, провозгласил тост, и все встали, поднимая бокалы за тех, кто ее приготовил. Эмма увидела Хоакина Тручеро прямо перед собой, за два столика впереди. В последнее время они встречались редко, что удивляло Эмму, а за неделю, предшествующую открытию, не виделись ни разу. Теперь она все поняла. Тручеро нашел себе новую подругу: блондинку, худую, бледную, воздушную, будто фея; платье на бретельках вялыми складками ниспадало с ее тощих плеч. Девушка подняла бокал не в честь поваров, а в сторону своего спутника; их руки переплелись, и, осушив бокалы, они приникли друг к другу в долгом поцелуе, забыв о том, что происходит вокруг.
Вокруг раздавались аплодисменты, звучали приветственные крики, а Эмму буквально трясло от бешенства. Тручеро ей ничего не сказал! Их отношения длились уже больше года, и Эмма не сомневалась, что у Тручеро есть другие женщины. Это ее не волновало. Не ревновала она и к томной блондинке, но прилюдная демонстрация чувств задевала ее самолюбие, а главное, означала потерю поддержки в партии и ее структурах; вот это ее беспокоило, и еще как.
– Ты уже не шлюшка этого дурачка, и, как всегда бывает, узнаешь об этом последней, – сказала ей на ухо Энграсия, не скрывая злорадства. – Как ты думаешь, почему все на кухне ухмылялись, цеплялись к твоему блюду, подмигивали? Думаешь, кого-то волнует, как ты приготовишь треклятый салат? Всем интересно, кто первый затащит тебя в темный угол и оттрахает. – Эмма резко обернулась к Энграсии, но та и глазом не моргнула. – Добро пожаловать в лагерь пропащих.
– Пропащих?
– Разве не видишь, как все на тебя смотрят? – (На какой-то миг Эмме, оглушенной рукоплесканиями и криками, показалось, будто все взгляды обращены на нее; она смутилась.) – Без обид, – пробудила ее Энграсия, – все мы, женщины, через это прошли.
– Я всего лишь хотела прилично зарабатывать.
Энграсия расхохоталась.
– Многие работницы сочетают честный труд с проституцией, чтобы получить несколько лишних песет. Мужья знают или догадываются, но так или иначе терпят. Знаешь, что есть такой бордель, где все бляди – торговки мясом и днем работают в магазинах и на рынках? Такая уж наша доля, девочка. Не горюй. Пользуйся, пока можешь. Закрой глаза, подожми попу… потом подмойся хорошенько и забудь.
Женщины смотрели друг дружке в глаза. Аплодисменты стихли, люди разговаривали стоя: банкет подходил к концу. Тручеро смеялся, бесстыдно лапал молодую блондинку, точно так же, как когда-то Эмму. Та увидела свое отражение в этой девочке, и ей стало противно.
– Не смотри на них, – посоветовала Энграсия. – Не стоит. Ты добилась, чего хотела: работы, оплаты. Без обид, – повторила она, – ладно? Мы должны помогать друг дружке.
Эмма задумчиво кивнула и пожала Энграсии руку.
Она работала, не жалея сил, как никто из ее товарищей. С Тручеро больше не имела дела, хотя Братство, располагавшееся возле университета, перебралось в Народный дом и они время от времени пересекались. Хосефа стала для Хулии настоящей бабушкой, заботилась о ней, отводила в садик и приводила домой. «Не шейте столько, – умоляла Эмма. – Нам троим хватает на жизнь того, что я зарабатываю. Занимайтесь девочкой: она вас обожает». Кроме того, участвовала, насколько могла, в борьбе рабочих и антиклерикальных выступлениях. В Барселоне продолжался кризис, разрушавший семьи, сеявший болезни и смерть среди бедняков. Безработица росла. В том же апреле, когда Леррус открыл с такой помпой Народный дом, город Сан-Франциско был почти полностью разрушен землетрясением. Когда появились новости о рухнувших зданиях, о вспыхнувших затем пожарах, нескончаемая очередь каменщиков и плотников выстроилась перед консульством Соединенных Штатов: все они собрались эмигрировать в поисках работы. 1 мая анархисты предложили провести всеобщую забастовку, требуя установить восьмичасовой рабочий день, который соблюдался не на всех предприятиях. «Если двое рабочих будут работать восемь часов вместо двенадцати, они создадут одно рабочее место для безработного товарища», – убеждали революционеры и готовили на этот день террористические акты. Но никакие доводы не действовали на рабочих, окруженных штрейкбрехерами, которые зарились на их места, и забастовка не состоялась, и не было ни одного покушения. Анархисты потерпели полный крах и подверглись политическому остракизму, даже худшему, чем после всеобщей забастовки 1902-го.
