Архитектор вернулся к красному кирпичу старого образца, который использовал и на Всемирной выставке 1888 года, возрождая традицию через материал, типичный для Каталонии, для ее земли. И все же там, где не было кирпичной кладки, вольно струились фантазии в камне, керамике, стекле и металле. Далмау и его коллеги покрыли мозаикой колонны, выходящие на балкон, опоясывающий здание: для каждого ствола – свое сочетание цветов, геометрические и растительные формы; то же самое – три яруса колонн в концертном зале; а на каменных колоннах в вестибюле и на двух пролетах лестницы под сводчатыми потолками, у выложенных изразцами стен, – цветочные мотивы, столь же прихотливые.
Концертный зал вместимостью примерно две тысячи человек, где Далмау трудился не покладая рук, был для него загадкой. Зал предназначался исключительно для концертов, а значит, не нужен был задник и механизмы для смены декораций; сцену обрамляла полукруглая стена, открытая взорам зрителей, и над ней тоже работали сотрудники Маральяно. Вся стена была покрыта
В будущем концертном зале царил полный хаос: суета, пыль, крики, команды и ужасный шум, стук бесчисленных молотков и грохот машин.
– Даже не представляю, как все это будет выглядеть, – сказал Далмау мастеру-мозаичисту, пока они отдыхали у замыкающей стены, где выкладывали одеяния и ноги девушек; стояли вдвоем под местом, предназначенным для органа, в центре сцены и лицом к партеру, как два музыканта.
Подручные разных мастеров, сотрудничавших с Доменеком, сновали по залу, не обращая друг на друга внимания: краснодеревщики, плиточники, работники по металлу, скульпторы, но больше всего стекольщиков.
– Заметь, – отвечал итальянец со своим певучим акцентом, показывая на боковые стены концертного зала, – здесь нет кирпичной кладки. Стены открыты внешнему миру. Это… как хрустальная шкатулка. Рабочие закроют пустые места витражами в свинцовых окантовках. Это первое здание в нашей стране, построенное таким образом, с такими огромными проемами; в Каталонии, наоборот, принято воздвигать мощные несущие стены. Свет будет входить через просторные окна, даже через те, наверху. – Он показал куда-то под потолок. – К боковому освещению добавится вертикальное, верхнее, через колоссальный плафон, который установят вон там. – Он поднял глаза к отверстию, куда должны были вставить световой люк. – Я видел чертежи, и, должен признать, мне трудно представить, что это будет. Подождем, пока его установят. Будет что-то невероятное!
Вот что воодушевляло Далмау, бурлило в нем: дух созидания, воображение, не знающее преград; он с невиданной остротой ощущал все, над чем трудился, к чему прикасался, на что смотрел, но во всем стремился найти доминирующую деталь, столь характерную для задуманного Доменеком декора, всячески избегая сбивающего с толку созерцания целокупности вещей, всего мироздания, этого неподвластного разуму чудища, которое всей своей мощью набрасывалось на него: улицы, гавань, толпа… надо найти, открыть для себя улыбку девушки, идущей навстречу и затмевающей всех, кто ее окружает; или краску на корпусе лодки, облупившуюся, отчего трудно прочитать название; «Согласие», все-таки удается разобрать Далмау, поскольку хозяин подновил буквы, хоть и не слишком умело. Детали, детали. Потом, как и в творении Доменека, можно поднять глаза и бестрепетно встретить лицом к лицу всю вселенную, отрицающую порядок, хаотичную, как тому и следует быть в мире, где соединяются улыбка девушки и плохо написанное название рыбацкой лодки. Вот чем обещал стать Дворец музыки: царством тысячи деталей, взыскующим порядка в эмоциях, в тончайших ощущениях зрителя.
