Потом ушла восвояси. «Браво», – пробормотал ей вслед тот самый официант, который не хотел ее впускать и который до сих пор стоял перед распашными дверями. Подошла к стене, на которой висела картина ее сына. Далмау там не было, а Хулия играла с другими детьми под присмотром их матерей. Девочка увидела ее и улыбнулась, но не оставила игру, не подбежала к ней.
– Не знаете, где мой сын? – спросила Хосефа у женщин.
– Художник? – уточнила одна из них.
– Оставил нам девочку, – затараторила вторая, – и мы слова не успели вымолвить, как он бегом побежал туда, драться. Вот мужчины: только и умеют, что пить, биться об заклад, драться и…
– Этот еще умеет писать картины, – вмешалась третья.
Хосефа слушала, глаз не сводя с выхода: в дверях скопились люди, наблюдавшие за схваткой, но Далмау среди них не было. Значит, он на улице. Хосефа испугалась за него, все у нее сжалось внутри, она ведь знала, что Далмау не боец. Но в конце концов улыбнулась: отец бы гордился им, как гордится она сама. Не стала выглядывать на улицу. Просто ждала, как другие женщины, следя за возней детей на полу.
Наконец стычка завершилась, «молодые варвары» и рабочие вернулись в зал, многие в синяках и ссадинах. «Карлистам больше досталось», – утешали они друг друга. «Мы их славно отделали!» «Драпали, как попы на этой картине!» – рассмеялся кто-то, показывая на полотно Далмау. «Чтобы отыметь друг дружку в задницу!» В зале снова зазвенел смех. Хосефа, да и маленькая Хулия, которая уже наигралась, стали ждать Эмму и Далмау. Вот они появились: она – запыхавшись, вся растрепанная, но, кажется, невредимая. Далмау, прихрамывая, шел следом, среди молодых бойцов, которые ворвались всем отрядом, хохоча, как и Далмау, который отмахнулся, когда ему предложили помощь. Хосефа глубоко вдохнула, потом выдохнула. Заметила блузку Эммы, грязную, порванную, без следа кружев; сквозь прорехи просвечивал корсет. Придется раскошелиться, чтобы возместить кружева, потратить сто пятьдесят песет, которые она отложила, посетовала Хосефа, но тут Эмма, издали заметив ее в толпе, сунула руку за пояс юбки и потом высоко подняла, потрясая ворохом кружев.
Уже наступил ноябрь, и в какой-то вечер, холодный, сырой и темный, когда Далмау торопливо шагал к себе домой и дыхание его, превращаясь в пар, сливалось с гнилостным туманом, поднимавшимся над улицей, три или четыре человека окружили его. Он шел рассеянно, придумывая следующую картину для Народного дома, поэтому со всей наивностью сказал «извините» тому, кто преграждал ему путь, и попытался его обойти. И получил удар кулаком под дых.
– Еретик! – зазвенело по переулку.
Далмау согнулся пополам, держась за живот, судорожно глотая ртом воздух, который никак не попадал в легкие. Пощечина заставила его резко повернуться вправо.
– Похабник! Бог не смилуется над тобой. Смерть тебе!
Далмау попробовал разогнуться. Но тело не слушалось, и он весь сжался в ожидании очередного удара. Вместо этого прозвучал выстрел; не громовой, раскатистый, а какой-то дребезжащий. Далмау даже не понял, что стреляют; а нападавшие – да.
– Нас атакуют!
Еще выстрел. Нападавшие удрали, на прощание стукнув Далмау по затылку и пригрозив ему:
– Мы еще вернемся, сукин ты сын. Ты оскорбил Бога, его служителей и его паству, это не сойдет тебе с рук. Тебе конец.
Они исчезли в тумане. Далмау наконец выпрямился, отдышался и прислонился к стене, когда к нему подбежали два молодых бойца. «С тобой все в порядке?» «Тебя не покалечили?» Его забросали вопросами, принялись ощупывать, расстегнули пальто, дабы удостовериться, что он не ранен.
– Все в порядке, – успокоил их Далмау. – Кто вы? – все-таки спросил, хотя, наверное, и знал ответ.
Его довели до дома, наперебой давая советы. «Не ходи никуда без нас». «Кто-то всегда будет рядом, или у твоего дома, или у Дворца». «Как это – почему? – удивился вопросу один из них. – Потому, что Леррус так велел. Чтобы мы за тобой присмотрели, защитили тебя». В Народном доме Далмау предупреждали: католики могут напасть на него из-за картины. Надо соблюдать осторожность. Все было так, как в первый раз, когда Маравильяс явилась перед ним и пересказала разговоры, которые слышала на церковной паперти в Барселонете. И сейчас он несколько дней осторожничал, не так долго, как после предупреждения
