– Но ты даже не знаешь, как им пользоваться! – усмехнулась Хосефа. – Послушай, – заговорила она, подавляя желание пожаловаться, накричать на Эмму, – наверняка объявят военное положение, как в тысяча девятьсот втором, и всех, кого задержат с оружием, будет судить трибунал. Не надо тебе рисковать. – (Эмма вздохнула.) – Ты так и не нашла себе хорошую палку? – постаралась Хосефа обратить все в шутку.
У Народного дома забастовщики сражались с жандармами, охранявшими трамваи, женщины и дети, как всегда, впереди, наподобие защитного барьера. Жандармы открыли огонь, были раненые, среди них девочка. Эмма видела, как мать, ее знакомая республиканская активистка, металась с ребенком на руках и кричала, прося помощи. Она казалась особенно бледной по контрасту с кровью, текущей из раны дочери, и Эмма подумала, что эта невинная кровь светлее и ярче, нежели та, которой истекали другие раненые. Хотела ей помочь, но мужчины окружили несчастную мать и занялись девочкой.
– Передайте матерям, – приказала тогда Эмма «молодым варварам», – что не нужно брать с собой маленьких детей, если предвидятся стычки.
– Командиры знают? – пришло кому-то в голову спросить. – Лидеры партии, я хочу сказать.
– Ты здесь видишь какого-нибудь лидера? – саркастически усмехнулась Эмма.
Никто не возглавлял эту борьбу.
Как и предсказывала Хосефа, в полдень генерал-капитан объявил в Барселоне военное положение. Был закрыт Народный дом и многие другие атенеи. Рабочие и уголовники, присоединившиеся к политическим активистам, стали брать штурмом комиссариаты, первые – чтобы освободить задержанных товарищей, вторые – чтобы сжечь архивы с полицейскими досье, уничтожив таким образом свои прошлые судимости. Иногда им это удавалось. Были еще жертвы во время вечерней манифестации перед комендатурой, на бульваре Колон, где женщины вновь возглавляли шествие. Малышей почти не было видно, женщины препоручали их своим матерям и отправляли в задние ряды. Эмма, как многие другие товарищи, требуя прекращения войны в Северной Африке и возвращения резервистов, шла с воздетым кулаком, пока силы правопорядка не открыли огонь. Полицейские сообщили о нескольких раненых, не больше трех, среди забастовщиков было немало убитых.
Ситуация всюду выходила из-под контроля. Армейские подразделения, около полутора тысяч человек, состояли поровну из офицеров и солдат, на каждого солдата по офицеру, и не получили другого приказа, кроме как охранять административные здания. Общественный порядок должны были поддерживать тысяча жандармов и еще одна тысяча полицейских, их явно оказалось недостаточно, чтобы противостоять десяткам тысяч рабочих, заполонивших улицы. Остальные горожане заперлись в своих домах, будто все происходящее их не касалось. Политики, особенно республиканцы, отстранились от движения, с которым не могли совладать, и массы рабочих, возбужденные, распаленные уличными боями и первыми потерями, оказались во власти самых радикальных активистов, которые первым делом изолировали Барселону, воздвигнув баррикады и пропускные пункты, перекрыв дороги, захватив вокзалы, телефонную станцию и прочие средства связи.
Всеобщая забастовка, предпринятая ради прекращения войны, грозила превратиться в подлинную революцию, способную свергнуть правительство и даже короля. «Да здравствует Республика!» – уже кричали многие повстанцы.
Этой ночью, первой ночью революции, республиканцы обратили свой гнев против исконного врага, виновного во всех бедах общества, – против Церкви: не зря лидеры твердили, что именно церковники развязали войну. На закате подожгли коллеж Малых Братьев Марии, щедро финансируемое светскими богачами учебное заведение, с которым ни республиканцы, ни профсоюзы не могли состязаться; это отдавало воспитание детей рабочих в руки монахов, которые им внушали, что классовое общество есть Божий промысел и следует отречься от свободы, унизиться, мирно покориться привилегированным классам, уповая на высшее благо в загробном мире. Вместе с коллежем, при полном бездействии сил правопорядка, сгорели также церковь и библиотека.
