Голос у Эммы пресекся, и Далмау обнял ее за плечи. Скверные были дни, когда приставы описали имущество и мать с Эммой и маленькой Хулией вынуждены были делить квартиру с Анастази и его семьей.
Педро Сабатер выждал несколько секунд, прежде чем вернуться к теме, из-за которой они здесь собрались.
– Именно так. Они хотят, чтобы вы подтвердили авторство этих работ, – заявил он. – Если вы это сделаете, их цена возрастет.
– Все работы перечислены здесь, – вмешалась Эмма. – Начальная цена: «Не назначается», написано в этой бумаге. Даже не указана сумма, пусть ничтожная, за которую их продали.
– Так и есть, – подтвердил Сабатер, невольно краснея. Он стоял перед одним из лучших в мире художников, пытаясь склонить его к тому, чтобы он подтвердил авторство картин и рисунков, которые Мануэль Бельо скупил за гроши. – В то время, – оправдывался галерист, – они не представляли ценности.
– А нам от этого какая выгода? – спросила Эмма, будто и не слыша речей посредника.
– Просите что хотите, – заявил тот. – Я готов выслушать ваши предложения.
– Нет, – возразил Далмау. – Предложение мы выскажем Мануэлю Бельо лично. Ему и его семье. Здесь. Назначьте встречу и сообщите нам. Пошли, – обратился он к Эмме. – Барселона ждет нас.
Они разорились, поэтому Мануэлю Бельо позарез необходимо продать эти работы. Учитель, рассказывал Леон, опять же со слов галериста, не сумел перестроиться, когда кончилась эпоха модерна и для строительства зданий уже не требовалось столько изразцов. Их продолжали использовать, но уже не так, как в архитектуре модерна. К этому нужно добавить, что муж дочери, единственной, которая у него оставалась, оказался прескверным управляющим: заносчивый юнец не видел разницы между скромной фабрикой изразцов и крупным предприятием, и то немногое, что удалось спасти, вложил в неосуществимые проекты, которые один за другим терпели крах; тем временем донья Селия и ее сынок, не имевший ни малейшего намерения отказываться от праздной жизни балованного, ленивого буржуйчика, расточали все до последней песеты. Мануэль Бельо доверялся зятю и даже супруге, которая под влиянием дочери считала его светочем ума и всячески защищала, и молился без устали о том, чтобы дела его поправились, но в один прекрасный день встал с молитвенной скамейки и обнаружил себя абсолютным банкротом. В такой ситуации работы Далмау, которые он хранил, будучи не в силах порезать холст или порвать рисунок, пусть даже автор их – его заклятый враг, можно было продать, наверное, не так дорого, как его нынешние произведения, но всегда найдутся коллекционеры или любители искусства, готовые приобрести картины или рисунки, относящиеся к ранним периодам творчества знаменитого художника Далмау Сала. В стеклянных витринах, наподобие инкунабул, были выставлены в галерее Сабатера многие из тех альбомчиков, в которых Далмау рисовал за столиками кафешантанов, а когда они заканчивались, хранил в мастерской, пока его не уволили; один из них был весь заполнен эскизами девичьих глаз, взгляда, который он никак не мог передать во всей его, как Далмау тогда казалось, силе и напряженности, даже злобе. Он грустно покачал головой, вспомнив судьбу Урсулы. Эмма неправильно поняла этот жест. Они ехали на заднем сиденье автомобиля, который Сабатер предоставил в их распоряжение: «испано-сюиза», просторный, роскошный, ничем не хуже европейских машин. Далмау велел шоферу отвезти их на площадь Испании, туда, где проходила Всемирная выставка 1929 года, рядом с ареной для боя быков «Лас-Аренас». Эмма взяла его руку, закинутую на спинку шикарного кожаного сиденья.
– Ностальгия? – спросила она.
Далмау задумался над ответом: нет, это не ностальгия. Он хотел посмотреть на здания, заменившие модерн, о которых он столько читал; здания, выстроенные в новой стилистике, стилистике новесентизма, уже проявлявшейся в тот момент, когда заканчивались работы над Дворцом музыки; лучшим местом для построек в новом стиле оказался склон горы Монжуик, где и начали один за другим вырастать особняки, а кульминацией стали павильоны Всемирной выставки, устроенной спустя три года.
– Мы едем смотреть убийц модерна.
– Милый, – Эмма сильней сжала его руку, – ты ведь сам убил пару-тройку стилей в живописи, правда? Нужна эволюция.
– Действительно, – согласился Далмау, – эволюция нужна, однако не думаю, что возврат к монументальности, к архитектуре, направленной на публику, даже демонстрирующей власть, а значит, подчиняющейся диктату политики, можно сравнивать с кубизмом или сюрреализмом, высшим выражением независимости искусства и творческой свободы художника. Новесентизм и сходные течения, распространившиеся по всей Европе, создают искусство для публики, градостроительное искусство, и подчинены определенной идеологии, которую снова пытаются навязать народу.
– И раньше, – перебила его Эмма, – градостроительством ведала кучка богачей.
– Но было больше разнообразия. И свободы.
– Уж ты-то свободен, так свободен, грех жаловаться! – рассмеялась Эмма. – Может, не все так плохо, – добавила она.
