– У нас есть основания предполагать, что ваш муж стал жертвой снайпера, который застрелил уже четырех человек, – продолжала Пия, хотя женщина не реагировала на ее слова. – Поэтому нам необходимо знать, не имели ли вы или ваш муж какого-либо отношения к Франкфуртской клинике неотложной помощи, а, может быть, имеете и по сей день.
Беттина Каспар-Гессе медленно подняла голову и с недоумением пристально посмотрела на Пию, потом чуть заметно кивнула.
– Я там когда-то работала, – ответила она тихо. – До моей первой беременности. Почему вы об этом спрашиваете?
– Кем вы там работали? – спросила Пия, не отвечая на ее вопрос.
– Координатором в отделении трансплантологии, – ответила Беттина Каспар-Гессе с застывшим лицом. – Семь месяцев, потом забеременела.
– Вы помните пациентку по имени Кирстен Штадлер? Она поступила в клинику 16 сентября 2002 года с кровоизлиянием в мозг, потом она умерла, и была проведена эксплантация органов.
Беттина Каспар-Гессе кивнула.
– Да, я помню ее очень хорошо, так как накануне я узнала, что беременна. – Улыбка дернулась у уголков ее рта, но тотчас вновь исчезла. – Что означают эти вопросы? Почему вас это интересует? Какое отношение это имеет к случившемуся?
Ее голос сорвался.
– Вы помните имена коллег и врачей, которые тогда были вовлечены в историю с Кирстен Штадлер? – спросил Боденштайн.
– Я… я не помню… это было так давно. – Беттина Каспар-Гессе ломала пальцы. – Моим шефом был профессор Рудольф. Еще был доктор Яннинг из реанимационного отделения и доктор Бурмейстер. Он был тогда заведующим отделением трансплантационной хирургии и совершенно обезумел, как коршун. Он был готов меня просто уничтожить, потому что родственники пациентки не хотели подписывать заявление о согласии на эксплантацию. Тогда я положила перед ними бланк и сказала, что это всего лишь направление на госпитализацию.
Пия и Боденштайн быстро переглянулись.
– Врачи требовали от меня, чтобы я убедила родителей пациентки дать согласие на эксплантацию органов, если потребуется, любыми средствами, потому что времени оставалось очень мало, и у них был пациент, которому срочно было нужно донорское сердце. Я сделала и это, ведь это была моя работа, а в тот день я пребывала в эйфории и хотела быть особенно исполнительной. Потом муж пациентки подал иск на клинику, но чем все закончилось, я не знаю, так как была в декретном отпуске…
Она замолчала и смотрела широко раскрытыми глазами то на Боденштайна, то на Пию и вдруг, кажется, все поняла.
– Нет, – прошептала она в ужасе. – Нет! Этого не может быть. Пожалуйста, скажите мне, что это не связано с тем, что мой муж… мой муж…
Пару секунд она сидела молча, с застывшим взглядом, потом высвободилась из рук подруги, упала на колени и, ударяя кулаками об пол, стала кричать. Она кричала и кричала, пока ее голос не стал походить на нечто нечеловеческое. В комнату вбежал врач и недобро посмотрел на Пию.
– Достаточно вопросов, – прошипел он укоризненно, как будто Пия делала это из чистого удовольствия. Ничего не сказав, она повернулась и вышла. Чувство вины в смерти мужа не покинет Беттину Каспар-Гессе до конца ее жизни.
* * *
